Студентом Андре изучал историю Эфиопии и Африки, которая привлекала его всегда, особенно после того, как он потерял Дельту. К нему все время возвращались воспоминания об уникальных эфиопских монастырях, о разговорах со священниками и монахами о вере, смерти и любви. В учебе он словно искал возлюбленную и находил утешение, познавая ее родину, где они были счастливы. Все его там восхищало и влекло с магнетической силой. Он любил православные крестные ходы, литургию и многоцветные рясы эфиопского духовенства, огромные цветные зонты, которые казались облаками, посланными с неба, чтобы укрыть и защитить веру и ее служителей. Никогда больше он не видел более величественных и прекрасных крестов, по крайней мере так ему казалось. Все в Эфиопии казалось ему прекрасным и величественным. Он вспоминал только хорошее, как ребенок, у которого было счастливое, мирное детство, который не видел ни голода, ни малярии, ни проказы, ни детей, умиравших изо дня в день. Об этом не говорили в доме посла и на приемах у богатых людей.
Да и отец Дельты, любивший его как сына, которого у него самого не было, не водил его туда, где были нищета и болезни. Он хотел, чтобы Андре запомнил монастыри, впитал то чудо христианства, что было важнейшей частью его жизни, его борьбы за веру. Они объездили почти всю Африку. Описания этих областей, сделанные Андре, можно печатать – до того они хороши. Отец Дельты возил Андре и дочь на сафари (он называл это «зовом дикой природы») и в Восточную Африку, что произвело на Андре особое впечатление. Он увидел здесь красоту, о которой можно тосковать, но которую невозможно запомнить и даже невозможно осознать, что такая красота существует на земле – ангельская, астральная, эзотерическая. Он возвращался в эти места и потом, как турист и по делам, а более всего как человек, плененный естественной красотой древнего коптского христианства.
Дельта была ему подругой, радостью первой невинной любви, трепетом первого поцелуя и духовной красотой тела, которая остается в памяти навсегда. Она была двумя годами старше, чем он, зрелей и мудрее. Часто она пела на приемах в посольстве. Отец Андре однажды сказал: «Дельта будет оперной певицей, если семья поедет с нами в Америку».
И через много лет Андре всегда проявлял понимание, находил оправдание всему, что относилось к Эфиопии, стране, которую он называл и своей, потому что здесь родился и жил до двенадцати лет. То были самые счастливые его годы, особенно начало юности, с первыми порывами любовной страсти в маленьких, уютных, скромных хижинах среди дикой природы. Расставание он пережил как смерть любимой и никогда не перестал тосковать.
С того момента, когда ее родня вынесла тяжкий и суровый приговор – вернуть Дельту из Америки в Эфиопию, Андре превратился в тень. Никто не знал, где Дельта. Оторванная от своих, приговоренная к тому, чтобы ничего не знать ни о своем ребенке, ни об Андре, она уходит в монастырь и становится монахиней. Ей дали имя Благодата. Монахини приняли ее без осуждения. Она писала дневник и перед смертью передала его игуменье, чтоб та послала его мне. Другое письмо было послано Андре.
Я помню тот большой конверт и тот день. Как только он получил письмо, я заметила в нем перемену, но приписала ее болезни. А он, ничего не объяснив, отправился в Эфиопию.
Моей первой реакцией при чтении дневника было ощущение личного поражения как женщины. Обескураженная открытой тайной, я спрашивала себя: что же я значила для Андре в браке, который был счастливым, но бездетным. Выходит, наша любовь была иллюзией, решительно сказала я себе.
Возможно, первая реакция объяснялась пороком самовлюбленности. Ведь это свойство человеческой психики: мы легче принимаем сокрытие истины, даже ложь, чем поражение. Кажется, прошло довольно много времени, прежде чем я смогла вновь осмысленно воспринимать не только переживания других людей, но и самое себя.
После первого шока, читая о роковой разлуке Дельты и Андре, я постепенно пережила метаморфозу: ревность и гнев трансформировались в близость и любовь. Я больше не считала себя жертвой, а в них увидела мучеников. Неосознанно я создала ограду вокруг нашего брака, чтобы погрузиться в чтение и осознать трагедию их судьбы.
Пробужденное понимание как магнит притянуло меня к ним. Я стала частью их судеб. Вместо того чтоб ревновать, восхищалась прочностью их связи, сострадала их боли, поражалась тяжести наказания, особенно для нее как для матери.
После их смерти и похорон в Эфиопии, после того, как я поработала для монастыря, открыла школу византийской иконографии и фрески, мы подружились и стали переписываться с игуменьей Иеремией. Она мне теперь как мать, так я ее и зову.
