Андре еще в отрочестве перестал быть верующим, но никогда не рассказывал, почему так случилось. Не веровал, а любил мои работы. Мог часами смотреть на иконы, которые я завершила, часами наблюдать, как святой лик рождается на новом полотне, поставленном на мольберт. Перешел в православие. Мы вместе читали Священное Писание, он его внимательно анализировал и вскоре знал почти наизусть. Тут, со Священным Писанием в руках, мы были ближе друг к другу. Ожидание смерти освободило нас от неизвестности. Мы разговаривали не только об истории изначального христианства, православия, о потребности в вере, но и о судьбе нас, грешных, о значении и красоте жизни, о долге помогать другим в испытаниях и о неизбежности смерти. Прежде я не задумывалась, о чем говорят супруги, когда один из них обречен вскоре уйти из нашего мира.
Неужели наш интеллект не может без опыта страдания помыслить о такой возможности, подготовиться к тому, что мы захотим сказать или почувствуем? Может быть, с любимым человеком мы избегаем касаться тем, которых боимся: ведь как тут ни готовься, слово вносит страх и неуют. Как говорить о приближении смерти, чтоб не усилить боли обреченного?
Он стал мне ближе, его больше не занимали его предки и старина. С тревогой говорил о судьбе страдающих от голода и нищеты народов, о росте среди них детской смертности и болезней: СПИД, малярия, проказа… Он хотел, чтоб я продолжила его миссию денежной помощи, просил, чтоб я учила детей, особенно церковной живописи.
Я слушала его со все большим уважением и восхищением. Он забывал о своем состоянии, горевал о судьбе детей Африки и других, опаленных войной. Я впервые увидела, как он плачет навзрыд. Он говорил о больной совести человечества и о своих угрызениях – о том, что мы живем в изобилии, а так мало помогаем беззащитным и голодным. Только теперь мне понятно, что в этих разговорах – выставляя счет своей совести – он искал моего прощения и понимания, но тогда я этого не знала.
Когда я прощалась с ним, мне было страшно его коснуться. Пока не закрыли гроб, на меня смотрели с портрета янтарные глаза женщины, которую он звал Дельта, а я не могла отвести взгляда от ее живота. Я разрыдалась. Не только потому, что хоронила Андре, но и потому, что мне никогда не узнать счастья беременной женщины, которое я видела в блеске ее глаз и в улыбке, вызванной тем, что она несет в своем теле новую жизнь.
Мне не хватало Андре каждый день. Я отдала бы все, только бы он был жив, даже если бы он решил быть вместе с Дельтой. Все еще слышу его дрожащий голос.
Я с уважением отнеслась к его признанию, пусть даже в виде письменного завещания, что он всю жизнь любил единственную женщину, мать своей дочери Андреяны. Он звал любимую Дельта. Это имя – которое в Эфиопии дается девочке, приносящей удовольствие и радость, – в переводе означает: «желание». Дельта, подобно своему имени, была единственным источником желаний Андре, единственной его радостью, матерью его ребенка, той женщиной, которой он жаждал всегда… а меня только звал любимой.
В юности он писал о ней восторженные любовные стихи, сравнивал бока ее с крупом антилопы, а живот с луной. Стихи говорили о том, что вся она – ее волосы, дикие в своей красоте, и полные губы, которые он любил и целовал, – рождала в нем сладкое телесное безумие. Ласковый лепет и речь его страсти звучали на непонятном языке Эфиопии. Лишь однажды, в любовном самозабвении, он обратился ко мне на этом языке. Дикая эротика, зов Африки, поработила его. Вид их красивых молодых тел, слившихся в неистовых, жарких объятиях любви, возникал у меня в сознании по несколько раз на дню. Это усилило во мне маниакальную тревогу, трепет, желание однажды испытать неведомый экстаз. Я ощутила разницу в его отношении к ней и к себе. И не могла себе лгать.
Я приняла эту истину, призналась себе, что это две совершенно разные любви и их невозможно сравнивать. Та любовь основывалась на нарушении права на дружбу, на секс, была запрещена родителями и обществом – тогда в Америке были неприемлемы смешанные браки белых и темнокожих. Сегодня трудно понять, почему в то время, как у американских негров не было тех же прав, что у нас, мы были уверены, что мы великодушные, верующие христиане. Это позорная глава американской истории, противоречащая стремлению к передовому социальному устройству, которое требует равенства всех людей, ибо и десять Божьих заповедей для всех едины.
