Когда врач услышал, что я написала, он согласился, что не надо спешить с трахеотомией и подключением к искусственному дыханию. Через шесть часов вливания кортизона отек спал. Я никогда не писала родителям на языке предков – английский в обыденной жизни стал вторым родным языком. Вот видите, на родине, в моей крестной славе и любимой церкви, я обрела чудотворную защиту святой Параскевы. Когда я пишу Параскеву или делаю мозаику с ее образом, я ощущаю ее в себе и вокруг себя – беседую с ней. То же чувство у меня, когда я изображаю Христа. Так и с моим молитвенным языком, хотя Америка – земля, где прошло мое детство, да и вся жизнь.
Говорите ли вы когда-нибудь о своих невзгодах и удачах святому, которого ваши предки избрали для почитания, дабы он благословил дом и всех, кто входит в него? Вы улыбаетесь той загадочной улыбкой, которую я так люблю. Вы ничего не хотите открыть о себе, но она выдает вас. Духи не улыбаются.
Я обещала вас познакомить с историей византийско-сербской иконописи, фресок, мозаик, с секретами изготовления красок и техники. Может быть, вы будете помогать мне в работе, в приготовлении красок и подготовке основы, где тоже есть свои секреты. Но пока смотрите, как я пишу.
Во всем есть тайна, и в искусстве тоже. Лучше эти тайны не открывать, а то они потеряют очарование. «Не надо говорить обо всем, особенно если вы художник», – сказала мне здешняя игуменья.
Вы приподняли бровь. Может быть, это знак согласия со словами игуменьи, а может, вы радуетесь тому, что увидите, как возникает еще один святой образ. И сопроводите завершенные иконы и фрески музыкой, которую мы еще не слушали.
Оставляю вам решение этой сложной задачи. Трудно выбрать, когда есть столько имен и хорошей музыки. Я не делаю никаких предложений – до сих пор вы не совершили ни одной ошибки.
Вы остаетесь тайной. Я не хочу ее открывать. Открывая, всегда ждешь разочарования и банальности. Возможно, это мы, женщины, так рассуждаем.
Не меняйтесь! Я не готова, я недостаточно сильна, чтоб выслушать вашу исповедь!
Вы закрыли глаза. Знак ли это, что вы со мной согласны, что молчание пока лучше и для вас?
До завтра, слушатель!
Вчера на ранней заре я смотрела, как вы идете на прогулку. Трава была еще мокрая от тумана и речной сырости. Река приносит свежесть в этот неожиданно жаркий для осени день.
Не все реки одинаковы. У каждой своя жизнь и история, как и у нас, людей. Ветви ив все еще закрывают берега этой реки, защищают от жаркого солнца. Разве не правда – каждому нужна защита от душевных промахов, которые мы держим в тайне, как реки, уходящие под землю, скрывают свою жизнь?
Вы часто смотрите на стоящие на моем столе фотографии людей со счастливыми лицами и не задаете вопросов. Но ваш взгляд глубоко проникает мне в сердце. Вы пытаетесь отгадать, почему со мной произошло все то, о чем я вам рассказываю. Где мое обручальное кольцо, снято ли оно потому, что я работаю над мозаикой, или есть другая причина? Почему я часто одета в черное – от тоски во мне самой или от тоски по утраченному?
Шутливо, но наполовину всерьез, вы жестом подтвердили мое предположение, что когда я молюсь, покрыв голову, вероятно, я похожа на монахиню. Только светлые волосы, выглядывая из-под черной косынки, выдают, что я не принадлежу к этому богоугодному кругу, еще не освободилась от земных привычек.
Когда-то я верила, что ничто не может угрожать моему счастью, радости и жизни. Страдание было мне незнакомо. Состоятельные родители обрели меня под старость и предоставили мне всё – они были счастливы, что у них есть ребенок. Они думали, что обеспечили мне главное, чтоб я была готова к жизни: забота семьи, ощущение веры, хорошее образование за границей, путешествия.
Как же мало они понимали – ведь мне нужнее всего была их близость, ласковая защита, прикосновение, голос! Сегодня я смотрела, как из школы возвращаются ученики с сумками, украшенными народной вышивкой. Счастливые, они скакали по лугам, играли в жмурки, карабкались на деревья в саду – и я поняла, почему у них такой здоровый вид, и румяные щечки, и улыбки, похожие на молодой месяц. Дети наслаждались не столько вкусом яблока и его крепким хрустом, сколько непосредственной любовью родителей. Поездки за границу были им не нужны.
Ребенком я верила, что месяц мне улыбается, когда во французском католическом пансионе смотрела в окно и мысленно посылала матери просьбы, чтоб она как можно скорей приехала меня навестить. Месяц был моим курьером, небесным письмоносцем, он составлял мне компанию в тревожные ночи в этой длинной спальне с одинаковыми кроватями (белые, с белыми одеялами, они казались мне привидениями). Мне тогда едва исполнилось четыре года.
