Использую местные материалы, обтесываю камешки, придаю им форму, необходимую, чтоб воссоздать святые лики. Кожа у меня на руках, как у монахинь, полна мелкой пыли, частиц камня и цемента. Изображая лик и тело Христово, я все время себе повторяю, что боль у меня в руках не имеет никакого значения по сравнению с той болью, что он претерпел на кресте. Почему вы так часто смотрите на мои руки, разглядывая мозаики и фрески, ставшие моей манией?
Я согласна с вами, в только что завершенной работе запечатлелось мое напряжение – усилив мощный образ Господня страдания. Христос не стенал от боли, а я, когда мозаика была завершена, вдруг заплакала. Этот плач слышали и вы. Вы ощутили мою боль.
Ничто не могло меня успокоить, пока монастырский колокол не возвестил о вечерне. Я поднималась к монастырю, чтобы присутствовать на службе, а солнце медленно исчезало за горизонтом, заливая ущелье розоватым светом.
Тогда же, в сумерки, я ощутила дуновение ветерка. Он принес звуки далеких колоколов скромного женского монастыря в Эфиопии, над горным ущельем. Это вернуло меня в прошлое, о котором я вам рассказываю.
Появилась золотая мозаика Богородицы с младенцем на руках. На устах ее играла улыбка – ведь она родила Богочеловека Христа. Все знали, что моя работа близится к концу, и удивились, когда я решила ее прервать.
Я не пережила той радости, какую испытывает мать, рожая дитя, создавая жизнь. Должно быть, это высочайшее чувство из всех, какие может испытать женщина, если она счастлива. Почему я изобразила слезы на благодатном лике? Знала ли она о той великой боли, которую ей предстоит пережить от потери единственного дитяти, сына, погибшего ради спасения душ наших? Может, ее утешало, а может, и нет, сознание того, что Бог избрал его своим сыном и что он принадлежит каждой матери, каждому отцу? Эта мозаика все еще ожидает меня.
Вы не ходите на богослужения. Я вас на них не встречала. Кажется, иногда вы беседуете с иноком, священномонахом, который присутствует здесь ради канонической точности обряда. Как известно, монахини не входят в алтарь, служат только за клиросом.
Вы атеист? К какой вере вы принадлежите? Может, вас, как и меня, терзают угрызения совести? Или веру вы переживаете как искусство, как потаенное чувство души?
Злые духи преследовали меня, пока я не обрела покой в женских монастырях, далеких от цивилизации и всего, что она несет – «прогрессивного», но безобразного и разрушительного. Из Эфиопии я приехала сюда. Останусь на зиму, пока не завершу работу. Не знаю, куда потом забросит меня судьба. Предоставляю это решать Всевидящему.
Уже приближается поздняя осень – это время года я люблю больше всего. Оно дает мне энергию, живость мысли, побуждает мечтать. В красках земли и свежести воздуха столько красоты. У каждого опавшего листа свой облик, свой полет на ветру: дивные движения, удивительная, тихая, ритмичная музыка. Оголенные ветки похожи на скульптуры. Я люблю запах осени. Не хочу его забывать. Прогулки по лесу приятны, нет духоты. Трудолюбивые животные готовятся к зиме. Небо на рассвете и на закате – нежно-розового цвета. Месяц ближе к земле, он кажется крупнее – точно хочет разглядеть эту красоту вблизи. Водопад в верхней части ущелья полноводен не от ливней, а от тихих дождей – он впитывает отсвет окружающей природы, которая хочет, чтоб река унесла ее в свой прекрасный зимний сон.
Сегодня все красиво, как природа.
Вечерний ветер дует сильнее, предвещая скорый приход зимы. Я поспешу с рассказом – сомневаюсь, что мы проведем вместе еще одну весну. Я усну вместе с ветрами и звуком колоколов.
Моя терраса украшена колокольчиками, привезенными из Эфиопии. Они беспрерывно ностальгически напоминают мне обо всех, кого я оставила там, о детях, которых полюбила, и о монахинях, особенно игуменье Иеремии, о кладбище на краю ущелья, в монастырском саду, где ветерок все так же насвистывает о человеческих судьбах. Тропические ливни с Желтого Нила гнут ветви деревьев, а те отбрасывают тени, и тогда точно духи пляшут по кладбищу и ущелью.
Колокольчики зовут меня вернуться в прекрасную Эфиопию, к людям, которые стали мне дороги. Я слышу их звон – неотличимый от звона наших колоколов, он сливается с сербской молитвой. Я слышу их, они уводят меня отсюда – туда, а потом возвращают.
Там теперь похоронены рядом Дельта и Андре, согласно их воле и с разрешения игуменьи Иеремии, с которой я до сих пор переписываюсь. Их могила станет местом паломничества и встреч. Они стали частицей святости далекого эфиопского монастыря.
Жизнь разлучила их – Андре принадлежал мне. А смерть навеки соединила, по воле их – там, где были рождены оба. Они умерли от одной болезни, в один месяц, с одним желанием.
Звук эфиопских колокольчиков похож на звон здешних колоколов. Как будто они из одного материала. Они связаны православием – это соединяет две далекие страны. Они говорят, и когда я молчу.
Пора идти в монастырь, зажечь свечи.
