Музыка свободно перерабатывает различные события и даже сложные человеческие отношения. То, что мы не хотим читать в глазах любимого, мы вытесняем, пугаясь того, что можем найти и осознать. А музыка не скрывает ничего. Она – больше чем слово и интонация, – только истина, всегда истина.
У вас глубоко посаженные темно-синие глаза. Их цвет обнаруживается только при свете дня, при другом освещении они кажутся темными. Как эта музыка: сперва тихая и спокойная, аллегро модерато, вдруг нарастает в крещендо и вивациссимо, открывая звуки внутренней борьбы, вызванной воспоминаниями. Эти глаза привлекли меня и, наконец я это поняла, напомнили мне глаза Николы. Может, поэтому вы мне близки и я люблю ваши посещения? А вдруг и он прячется в этих глазах, и он слушает? Мои ответные визиты имеют тот же смысл.
Быть может, и вы когда-то любили, как я, и убежали сюда, чтобы в тишине и уединении найти то, чего ждете от жизни, от себя и от других, как надеюсь на это и я?
Вижу, ваш взгляд отдалился; вы больше не здесь, на нашей веранде, где мы встречаемся почти каждый день и говорим обо всем. Ваше молчание стало моим активным собеседником. Я задаю столько вопросов – не коснулась ли я чего-то, от чего вы бежите? Чувствую, как вы вздрогнули. Реагируете на то, что я вам рассказала, или я затронула в вас что-то свое? Сон, который вам снился, но ясен и свеж, как явь?
Вы молчите, значит, вы размышляете, вас этот рассказ взволновал, как волнует меня. Может, и мы встретились как две астральные сущности, блуждающие на грани реальности и грез? Ваше лицо мне знакомо и близко, но причина узнавания не вполне ясна. Иногда я думаю, что вы порождение моего одиночества, фата-моргана в человеческом облике, плод моей жажды произнести этот монолог. Существуете ли вы, или вы – моя иллюзия, воплощенная мечта? Не на краю ли я душевного надлома, не галлюцинирую ли я? А если вы, мое видение, – один из выходов из этого кошмара, контакт с внешним миром?
Слышите, как звонят колокола! Они непрестанно звучат в тихом струении воздуха, будто знают, что благодаря им я еще чувствую, что живу, что я не одна.
Сегодня я заварила чай с медом, но может быть, вы хотите абрикосового сока? Боже, сколько бессмысленных слов – только б засыпать ими мотивы исповеди. Легче выслушать жизнь другого, чем рассказать свою.
Но как бы там ни было, я хочу рассказать ее вам – здесь, в этих лесах, в уединении, вблизи монастыря, где скромные монахини напоминают нам, что Бог повсюду, хотя порой мы пытаемся скрыться от мира, от себя, от своей греховности и от совести. Или мы только прячемся от смерти, в которую не верим?
Здесь все знают, что вы сочиняете музыку. Вы играете на многих инструментах, больше всего на арфе, поете, пишете, разводите пчел и качаете мед. Вот ваш мед с весенних цветов и акации. Вы недавно мне его дали, я узнаю его запах. Пчелы трудолюбивы, как монахини, хотя смысл их труда для нас непостижим. Это закон тайны, он спасает от гордости и бренности.
Ваши внимательные глаза и ласковые слова каждый день спрашивают меня, зачем я здесь. От чего бегу? Что заставило меня приехать в этот отдаленный монастырь, где нет телевизора, радио, телефона, куда не добраться на современном транспорте, а надо часами идти через леса, луга и ручьи, правда, без всякой усталости? Вы спрашиваете, почему молодая американка, по происхождению сербка из Белграда, дочь врача, писательница, живописец фресок и мозаик, выбрала этот монастырь, где богослужение не менялось веками, где есть связь с Всевышним, но не с нынешним миром?
Время здесь измеряется чередой сезонов и праздников. Я завидую монахиням – они спокойны, всем довольны, далеки от ненависти, земных страстей и желаний. Они связаны с небом, как ангелы. На их лицах всегда улыбка, они никогда не хмурятся. Тяжелый труд – и никаких причитаний. Порхают, как мотыльки, в своих черных рясах и поют духовные гимны, как Божьи соловьи по весне. Как достигли они этой гармонии души и тела, полностью избавились от людских страстей и желаний, которые часто доводят до отчаяния?
У нас то же тело, но не душа, ибо мы, грешники, привязаны к земному, материальному. Здесь, мне кажется, в молитве больше святости, а в скромности жизни и служении Богу понимаешь Христа глубже, словно живешь в его эпоху, его время.
В монастыре меня нарекли Антонией – по имени святого, защитника людей в опасностях и невзгодах. Вы дали мне хорошие книги о святом Антонии, я их читаю. Монахини тонко чувствуют людское страдание, ибо и сами обрели в монашестве защиту, освободились от мирского хаоса. В скромной молитвенной жизни Бог им защитник, ничто земное им ни к чему. Вы видели, они сами строят маленькую часовню, чтоб можно было молиться в зимние дни, когда снег и холод вынуждают оставить монастырскую церковь на попечение Святого Духа. Я спешу расписать часовенку и украсить ее мозаикой, словно никогда больше сюда не вернусь. Как будто это решаю я…
