– И… кто это был? Я видел, как что-то такое большое проскочило по палубе в воду. Да там и осталось.
– Это… это атаман Иван Заруцкий, любовник Марины Мнишек, чьим именем башня названа, – подходя к трапу, пояснил воин, и озадаченный шам воспринял его слова на полном серьезе.
– Кто-кто?
– Да болотник это, расслабься! Обычный болотник, только уж очень крупный, большой. Интересно, не моего ли знакомого приказчика он с собой утащил, а?
Все то же асфальтовое шоссе, вернее, его остатки, стелилось под ногами путников. Слева и справа от дороги густо разрослись высокие пирамидальные тополя, липы и клены, сквозь которые, иногда почти полностью закрывая само шоссе, пробивались буйные заросли краснотала, бузины и малины. Шам уже шагал сам, правда, пока не очень-то быстро. Если б он по-прежнему оставался у Ратибора на шее, тогда бы скорость передвижения беглецов была выше, но безопасность – куда ниже. Здесь необходимо было реагировать на каждый звук, на каждый шорох.
Вот слева зашевелились ветки старой вербы, зашевелились просто так, ветер-то к вечеру стих. Рат ткнул локтем Нага, кивнул – мол, будь готов, бродяга! Одноглазый поудобнее перехватил тесак и, глянув на своего спутника, хмыкнул: слишком уж воинственно тот выглядел. На шее бинокль, за поясом меч, тесак, нож, еще и револьвер системы Нагана, правда, незаряженный, да и меч нынче не в ножнах – в руке. Хороший клинок, родной, доброй работы кузнецов Пятницкой башни.
Едва до подозрительного дерева осталась пара-тройка шагов, как в кустах что-то поползло, полезло… А поперек шоссе, чуть ли не на головы беглецов, упал толстый тяжелый сук – попал бы и по головам, если бы путники не были так осторожны. Упав, сук вдруг ожил, и, словно древняя тропическая змея анаконда, с неожиданным проворством бросился на Ратибора. Хорошо, парень был начеку, и нанес упреждающий удар сразу.
Рубанув, молодой человек ощутил, как лезвие его меча с чавканьем вошло вовсе не в дерево, а во что-то живое. Из раны – именно так, из раны! – вдруг брызнула буровато-зеленая жидкость, и Рат поспешно отпрыгнул – сок хищной вербы вполне мог быть ядовит, как, например, у борщевика.
Почти полностью перерубленный сук, изгибаясь в судорогах, прекратил атаку, зато из кустов полезли, хлынули неудержимой волной, серовато-коричневые щупальца-ветки. Не прошло и мига, а они уже ухватили шама за ногу, опутали, оплели, повалили…
Отбившись от веток, Ратибор тут же бросился на выручку, быстро сменив меч на тесак – тем было куда удобнее рубить хищные ветви. Вот парень и рубил – резко, наотмашь, не боясь повредить об асфальт тяжелый, грубой заточки, клинок. Работал, как дровосек, только щепки летели, да и Наг помогал, как мог, перерезая тонкие ветки ножом…
– Уходим, – освободив приятеля, Ратибор схватил его за руку, помогая подняться. – Бежим!
Да, только это их сейчас и спасло – быстрота ног. Не одна верба здесь оказалась хищной, а почти весь лес, или, уж по крайней мере, подлесок. Все эти шипящие кусты, папоротники…
Лес, густой темный и злобный, неожиданно встал за беглецами стеной, в буквальном смысле слова пытался их остановить, норовя ухватить хищными лапами корней и веток. Слава Атому, этот кошмар продлился недолго – лес все же оказался не очень-то подвижным хищником, точнее, вовсе не подвижным: он мог лишь поджидать и хватать добычу.
Совсем скоро впереди посветлело. Выбравшись из леса, дорога пошла среди широких полей, заросших пожухлой желтой травой, чертополохом и гигантской – в рост человека – крапивой, явно хищной. Быть может, это именно она не пускала на поля лес.
На вершине невысокого холма Рат остановился возле трех узловатых корявых сосен, переводя дух и осматриваясь, да заодно поджидая отставшего по пути напарника, взбиравшегося на пригорок уже из последних сил. Вечерело. Позади, за лесом, неторопливо садилось скрытое кучевыми, золотисто-алыми облаками солнце, впереди, километрах в двух, блестел пологий изгиб реки, близ которого виднелись какие-то полуразрушенные строения, тянувшиеся вдоль дороги к разрушенному остову моста. Мосты через Москву-реку – и прочие Оку, Коломенку, Истру – во время Последней Войны разрушили все… или почти все. Быть может, лишь в самой Москве что-то осталось, да и то вряд ли – даже шам этого точно не знал – не ведал. Пристально глядя в бинокль, Рат насчитал семь более-менее сохранившихся зданий, одно из которых выглядело гораздо крупнее и нарядней других даже сейчас, несмотря на отвалившуюся там и сям штукатурку.
– Прекрасный образчик позднего классицизма, – приложив окуляр к единственному глазу, непонятно пояснил Наг. – Белые колонны, фронтон, пилястры…
Ратибор недоверчиво прищурился:
– Это все – заклинания?
– Это – архитектура, друг мой. Всего лишь архитектура… которая когда-то была, – шам задумался, помолчал и – уже себе под нос – добавил: – Когда этот мир станет нашим, мы восстановим все.
– Архитектура, – негромко повторил юноша. – Удивительно, – облезлый вожак нео Ксарг тоже знал это слово.
Одноглазый, опуская бинокль, рассмеялся:
