Расположившись и растопив печь, беглецы устроили скудный ужин. Ратибор, искоса поглядывая в книжку, скромно довольствовался орехами и остатками браги, а вот его одноглазый спутник за обе щеки уплел вяленые уши, хозяйственно прихваченные им к качестве трофеев от дикарей нео. Вообще, как давно заметил Рат, новый дружок его отличался завидной всеядностью и неразборчивостью в пище. Шаму было все равно, кого есть, а людей – так даже предпочтительнее, поскольку какой-то там «метаболизм».
– Ты точно не будешь? – насытившись, одноглазый протянул приятелю надкушенное ухо. – Попробуй – вкусно!
– Тьфу! – Рат сплюнул и выругался. – Ты меня-то сонного не сожрешь, чудо?!
– Не сожру, – со спокойной серьезностью уверил шам. – Мы ведь друг другу нужны – забыл, что ли? Кстати, что ты в книге вычитал?
– А вот! – поднеся раскрытые страницы к дрожащему свету горевших в печи дров, Ратибор отозвался довольно охотно, правда, при этом спрятал ухмылку, и громко, с выражением, зачитал: «Эх, набил бы я тебе морду! Да только Заратустра не велит».
– Все бы тебе шуточки! – оскорбился шам. – Морду-то мне за что бить, а?
– А ни за что! Была бы морда…
Спать, естественно, решили по очереди. Кинули на пальцах жребий – первые полночи выпало шаму, вторые, самые трудные, Ратибору, тут же и завалившемуся на печку. Дрова давно уже догорели, лишь краснели угли, давая приятное тепло, что пришлось весьма кстати. Быстро наступившая ночь выдалась холодной, зеленовато-синей, с тускло мерцавшими звездами и медно-красной, словно разбухшей от крови, луною.
Ратибору приснилась Ясна. Взявшись за руки, они, нежась на солнышке, лежали на нежно-зеленом июньском лугу, тут и там покрытом цветочным разноцветьем. Розовый пахучий клевер, мохнатые одуванчики, желто-белые солнышки ромашки, синие васильки, колокольчики, фиалки (любимые цветы Ясны) – каких только здесь не росло! Девушка сплела венок из васильков и ромашек, надела на голову, и, обняв Рата, обдала жаром блестящих светло-карих глаз, больших, глубоких, как лесное озеро, с озорными золотистыми чертиками. Посмотрела прямо в глаза и негромко спросила:
– А хочешь, я тебя сейчас поцелую?
«Зачем ты спрашиваешь?» – хотел было закричать юноша, вот только изо рта его вместо слов вырвалось лишь какое-то шипение, а светлый облик возлюбленной вдруг отдалился, став зыбким и невесомым. Подхваченная налетевшим ветром, Ясна вдруг взлетела к небу, так что Рат едва успел схватить любимую за руку…
– Руку отпусти, друг мой! Больно же! Хватка-то у тебя – медвежья.
Ратибор вздрогнул: вместо милого девичьего личика над ним склонилась жуткая физиономия шама.
– Приснилось что? Между прочим, твоя очередь караулить, – дождавшись, когда Рат, что-то бурча, спустится на пол, одноглазый проворно забрался на печку и тут же захрапел. Даже не сказал – может, во время его дежурства что-нибудь необычное было? Хотя если б было, так обязательно доложил бы.
Примостившись у разбитого окна, Рат принялся смотреть на улицу, ближе к разрушенному мосту выходящую на небольшую площадь, на которой как раз и располагалось то самое большое и когда-то красивое здание, обозванное шамом «поздним классицизмом». Чернело, мигая желтыми холодными звездами, небо. Залитые медно-серебристым светом луны улицы и остовы зданий тоже казались серебряными… как и трава, и торчавшие тут и там столбы с давно снятыми проводами. Не серебро это было – иней. Похолодало нынче резко, вступала в свои права осень, не за горами было зима – самое опасное время в коломенских башнях, захваченных дикарями не без его, Рата, участия.
Эх, Сгон, Сгон… Подлый предатель! И что же Ратибор так повелся на его фальшивое дружелюбие, на лживые слова? По молодости, да по глупости? Не совсем. А потому повелся, что где-то в глубине души всегда считал себя чуть лучше других. Не то чтобы самым лучшим, но… Потомок жителей далекого московского Кремля, Рат и в самом деле был и сильнее, и выносливее, и умнее многих своих сверстников. Правда, хватало ума этого не выказывать, да и покойная матушка всегда учила быть тактичным – не хвастать, не выпячивать себя, не показывая без нужды ни силу свою, ни воинское уменье, ни ум. Рат и не выказывал ничего такого. Лишь только обидно посмеивался про себя, потому что где-то в глубине души знал – именно он, Ратибор, из всех людей коломенских башен и есть самый лучший! Не зря же самая красивая девушка – Ясна – дарила ему свою любовь!
