Наш наблюдательный пункт был оборудован на холме, возвышавшемся над сожженным селом вблизи станции Бравско. Отсюда хорошо просматривалась местность, которая представляла собой картину полного опустошения: вместо домов и сараев — груды пепла. По пыльным дорогам с раннего утра тянулись крестьяне: мужчины и женщины спешили на поля, дети — в школу. Над куренями из веток, как в Вуковском и Равно, с утра вился дымок. Слышался скрип повозок, нагруженных урожаем. Босоногая, необычно серьезная детвора с книгами за пазухой гурьбой бежала в свои «зеленые» школы, по внешнему виду напоминавшие наши пастушьи хибары, крытые хворостом.
Эти люди пришли сюда из лагеря беженцев с вершин Грмеча, где они вместе с домашним скотом и убогим скарбом скрывались от невзгод. Когда наступало затишье, они немедленно спускались с гор и начинали строить, пахать, учиться, а с появлением опасности вновь превращались в беженцев. Этот дым, эти люди, эти курени из веток лишний раз убеждали в неистребимости человеческой жизни, которую питали такие идеи, как наши. От этих радостных мыслей наступавший рассвет казался чистым и прекрасным.
На что же будут способны эти люди, когда получат свободу, когда будут созданы все возможности для полного расцвета их сил? Творческие возможности освобожденных людей казались безграничными…
Затем была беспросветная ночь блужданий по лесам возле Ключа. Этот город недавно захватили немцы и передали его какому-то домобранскому батальону. Прошел дождь. Дорога была очень скользкой. Мы двигались в темноте наугад. Ветки деревьев больно хлестали по лицу, и одна из них, которую нечаянно отпустила медсестра Мелания, серьезно повредила глаз Йовану Поповичу. Утром установили минометы, и Якша начал обстреливать здание, где засели домобраны. Трудно было увидеть, куда падали эти мины (туман полностью скрывал город), но от их разрывов грохотала вся долина.
Наши окружили башню Томашевича, но до утра большего достигнуть не смогли. Погиб Павел Даскиевич, который закрыл собой амбразуру усташского блиндажа у Ключа. (В Ливно Даскиевич охранял пленных у статей и группу гитлеровцев во главе с майором Йоргом, а незадолго до этого боя его перевели во 2-й черногорский батальон.) На следующий день штурм повторили, однако домобраны, ведя огонь из-за крепостных стен, без особого труда сдерживали нас. И только на третью ночь, 7 октября 1942 года, Милан Бигович, Душан Влахович, Божко Дедеич, Душан Шабан, Иво Дапчевич и Войо Абрамович перелезли через крепостную стену и внезапно напали на домобранов. Таким же образом туда проникло и наше подкрепление. Противник, понеся большие потери, был вынужден спешно покинуть крепость. Остатки отступавшего гарнизона были рассеяны крайнскими подразделениями на шоссе, ведущем к Санджакскому мосту.
В Ключе вспыхнул огромный пожар, и нам пришлось расположиться в ближайших мусульманских селах, в которых не было ни души. Сливы и яблони гнулись под тяжестью плодов, с веток то и дело падали перезрелые фрукты, и трудно было сесть на землю и не испачкаться. Во дворе, где мы расположились, горделиво прохаживался петух — красавец с розовыми перьями. Кур не было видно. На рассвете петух будил нас своим пением, и странно было слышать, что на его голос не отзывались другие петухи. Спали мы под деревьями, и, несмотря на то что тщательно расчищали место для сна, утром оказывалось, что все наши плащ-палатки, шинели и одеяла перепачканы сливами.
Однажды петух исчез. Повара поймали его на приманку. На наши протесты они отвечали по-поварски практично: петух попал в фасолевый суп во имя общего здоровья, потому что изо дня в день мы питаемся только фруктами и наконец пришло время подцепить ложкой нечто более существенное.
У наших курильщиков кончился табак. Чирович так мучился, будто у него приключился настоящий кожный зуд. Наконец он догадался взять несколько пожелтевших листьев орешника, измельчил их и сделал самокрутку. Потягивая ее, он приговаривал: «В общем-то терпеть можно».
Как-то в нашу бригаду пришла мужеподобная крестьянка, оставив дома супруга и нескольких детей. Ее спросили, почему она не послала воевать мужа и не осталась сама стеречь дом и растить детей.
— Какой из него солдат?! — отмахнулась женщина и больше не сказала, о своей семье ни слова.
— Может, ты пришла к нам, чтобы прокормиться в трудное время? — заподозрил ее кто-то из наших.
— Пусть даже так, — спокойно ответила она. — Не вижу в этом никакого позора. Большим срамом я считаю работать поденщицей у кулака, который бережет свой урожай для четников и оккупантов. Лучше с винтовкой в руках зарабатывать кусок хлеба у вас, чем, обливаясь потом над мотыгой, батрачить на врагов.
Это изобилие плодов в оставленных селах, этот сон под сенью деревьев, эта роскошная природа — все вызывало во мне огромную тоску по родному краю, переходящую почти в физическую боль. В приступах тоски я уединялся и бродил как пьяный по лесам вокруг села, а перед глазами постоянно вставали Риека, Комови, Доня-Ржаница, Турия и Еловица.
