Враг судорожно вцепился в свои укрепления. Видя, что силы атакующих на исходе, Саво Бурич, наш новый командир батальона (Перо Четковича незадолго до этого назначили командиром 3-й дивизии), приказал взводу бригадных противотанковых орудий выдвинуться на передний край и «усмирить» один блиндаж… Казалось, что время, как и наше продвижение, застыло на морозе. Командир 1-й роты Василий Пейович, столкнувшись лицом к лицу с гитлеровцем, вступил с ним в рукопашный бой и одолел его. Дважды раненный Милош Вучкович остался на поле боя и только утром, когда город был освобожден, явился на перевязочный пункт. Слышались крики крагуевчан. Кольцо все больше сжималось. Наступил тот решающий переломный момент, когда все подключились к атаке. Раненые лежали спокойно: ледяная стужа оказывала обезболивающее действие.
Стрелковые цепи снова двинулись вперед. Люде, как кроты, зарывались лицом в снег. Темные отверстия блиндажей, покрытых дерном, демаскировались языками пламени стреляющих пулеметов. Мертвое пространство, возникшее в результате того, что бойцы вплотную приблизились к блиндажам, значительно снижало эффективность огня противника. Чирович, Масловарич, Недович, Раштегорац и другие, выпрямившись во весь рост, забросали гранатами блиндажи и ворвались в ходы сообщения, где сильно пахло порохом. Враг надеялся, что с рассветом придет подкрепление, и упорно сопротивлялся, сосредоточив все оставшиеся силы в глубине оборонительных позиций. Якша Драгович, укрывшись за навесом из одеял и брезента, сооруженным для того, чтобы противник по вспышкам выстрелов не обнаружил его «хозяйства», в сотне метров от переднего края возбужденно «дирижировал камерным оркестром» из нескольких минометов и беспощадно обрушивал на оборонявшихся смертоносный минный град. Было видно, как от этого града на горном плато, где засел противник, в воздух взлетали огромные снопы снега, перемешанного с досками и перекладинами блиндажей.
К утру центр боевых действий переместился к реке. За нами осталось поле, перепаханное минами. Какой-то усташ с окровавленной повязкой на ноге выполз из окопа и громко кричал, умоляя пощадить его: он, дескать, всегда был за пролетарцев. Бойцы с отвращением обходили его, стараясь не снижать темп наступления. Остатки разбитого противника отступали группами вниз по оврагу, отстреливаясь на ходу, но их обходили, окружали и уничтожали. Многие не успели покинуть блиндажи (позже их находили под досками). Некоторые попрыгали во Врбас. Были и такие, кто спрятался в пещерах у реки и, переодевшись в гражданскую одежду, выжидали там, надеясь на лучшие времена.
Все вокруг красноречиво говорило о полном поражении противника, который до последнего момента надеялся на помощь немецкой механизированной колонны, двигавшейся из Дони-Вакуфа. Несколько позже эта колонна действительно появилась, но ее остановила 1-я далматинская бригада у горевшего химического завода. Целый день там длился бой, но благодаря героическим действиям далматинцев враг был разгромлен. Наши истребители танков постарались, чтобы гитлеровцы, поджав хвост, вернулись в Дони-Вакуф. 26 ноября мы во второй раз с начала войны торжественно вступили в освобожденный Яйце.
В городе остались склады, полные оружия, снаряжения и продуктов. Все это по-братски разделили между собой бригады и местные партизанские отряды. Бойцы нашей роты переоделись в новые усташские мундиры. Мы только не знали, как сменить пуговицы с ненавистными усташскими знаками. Разместившись в бараках под горой, мы продолжили учебу, как и раньше, по твердому распорядку дня. Представляясь хозяйке дома, где расположился штаб, Саво Бурич в шутку назвал себя «главой войска», работников штаба — личными писарями, а комиссара — батальонным горнистом. Он попросил хозяйку разбудить комиссара рано на рассвете, чтобы вовремя объявить подразделениям подъем. Это не на шутку рассердило комиссара.
Зако Велич попросил меня научить его грамоте. Мы начали, как и полагается, с азов, но Зако оказался учеником с норовом. Он яростно грыз науку и решил прежде всего научиться читать, чтобы самому узнавать, как наша «Борба» освещает боевые действия. Мы писали печатные буквы, считывая слог за слогом, и он удивлялся, как это мысли ложатся на бумагу. Они ведь так могут сохраняться десятки лет: человек уходит из жизни, а они остаются и открывают свое содержание каждому, кто умеет читать. Вскоре Зако совсем потерял терпение и стал заниматься самостоятельно. Читать он научился быстро. Глядя на него, я без особого труда представлял наших когда-то неграмотных крестьян и солдат в качестве первых министров и партийных руководителей.
