Хлопцы смотрели на них и улыбались широко и искренне. Лишь у одного, высокого и худощавого шатена, улыбка была какой-то снисходительной. Улыбался, словно делал одолжение.
– Ой, хлопцы, – спохватился Кастусь, – что же это я?! Знакомьтесь. Это по-старому князь, а по-новому гражданин Загорский. Зовут его Алесь. Хороший, свой хлопец. Поэтому все вы к нему должны обращаться на "ты". И ты, Алесь, о "вы" забудь. Французятину эту прочь. Мы здесь все братья.
Первый, протягивая руку, сказал по-мужицки:
– Фелька Зенкович. Из университета. Дразнят Абрикосом, – виновато улыбнулся он. – Конечно, не в глаза.
– Не буду, – сказал Алесь.
– И не советую, – сказал Виктор. – Он у нас горячий.
Второй юноша еще тогда, когда молча смотрел на встречу друзей, обратил на себя внимание Алеся. Чистое, строгое лицо, суровое и мрачноватое с виду.
– Я из Лесного института, – представился он. – Мое имя Валерий Врублевский.
По-русски он говорил с заметным польским акцентом.
– Лесничим будет, – с иронией вставил Виктор. – И знаешь, Алесь, почему?
– Почему? – мягко спросил Валерий.
– Он вследствие ограниченных умственных способностей из всего "Пана Тадеуша" кое-как понял только эти три строки:
Помнікі наше! Іле ж цо рок вас пожэра
Купецка люб жондова москевска секера, [122]-
вот и решил, что наилучший путь к борьбе с правительственным угнетением – охрана лесов.
– Ты прав, – поддержал игру Валерий. – Рубят леса, сдирают шкуру с земли. А Польша, да и твоя Беларусь до того времени и живут, пока есть пущи. Не будет деревьев – и их не будет. – Алесь почувствовал серьезные нотки в тоне парня. – Так что позволяйте, ребятушки, рубить, позволяйте.
Врублевский улыбнулся.
– И потом – чему удивляться? Я ведь поляк. Если восстание, куда я всегда бегу? "До лясу". Иной дороги мне бог не дал. Так чтo мне, разрешать сечь сук, на котором сижу?
– Ты можешь с ним и по-польски разговаривать, если тебе удобнее, – сказал Виктор. – Он немного знает.
– Почему? – возразил Валерий. – Я по-белорусски тоже знаю.
И окончил по-белорусски:
– Гаварыць будзем, як выпадзе. Як будзе зручней. Праўда? [123]
– Правда, – ответил Алесь.
Пожатие руки Валерия было приятным и крепким.
– А теперь я, – подхватил другой парень со строгими глазами. – Дайте я этого дружистого дружка, нашего земляка, за бока подержу… Здорово, малец!
Хлопец говорил, как говорят белорусы из некоторых мест Гродненщины. Не нажимая на "а", выговаривая его как нечто среднее между "а" и "о" – "гэто-го"… И, однако, он не был похож на "грача". [124]Может, из витебской глуши?
– Во, малец, свалился ты в этот мерлог. – Голос у хлопца напевный. – Ничего, тут хлопцы добрые. Буршевать [125] будем… Зовут меня Эдмунд, как, ты скажи, какого-то там рыцаря Этельреда. Виктор считает, что с таким именем мне надо было семьсот лет назад родиться. И правильно: по крайней мере не видел бы его морды… А фамилия моя Верига…
Последний из хлопцев, тот самый высокий шатен, подал Алесю безжизненную руку.
– Юзеф Ямонт, – сказал он по-польски. – Мне очень приятно.
– Мне тоже приятно, – ответил по-польски Алесь. – Ты из днепровских Ямонтов?
– Нет.
– А откуда?
Юзеф замялся:
– Мой отец поверенный и эконом князя Витгенштейна. Имение Самуэлево.
Алесь немного удивился: вид у Юзефа был такой, словно он сам князь Витгенштейн.
– Что-то мне знакомо твое лицо, Юзеф. Где учился?
– Окончил Виленский шляхетский институт.
– Ну вот. Значит, определенно виделись. Я окончил гимназию у святого Яна.
– Почему так? Вы ведь князь?
– Родители решили, что так будет лучше, что мне пойдет на пользу общество более-менее простых и хороших хлопцев.
Загорский увидел, как часто заморгали припухшие веки больных глаз Ямонта.
– Пан совсем пристойно разговаривает по-польски, – поспешил сменить тему разговора Ямонт. – Даже с тем акцентом, что свойствен…
– Преподаватель был из окрестностей Радома, – сказал Алесь. – Из имения Пёнки.
– Мне очень приятно, что пан изучил язык, на котором разговаривали его предки.
Алесь пожал плечами. И тут вмешался в разговор Врублевский.
– Ты снова за свое? – спросил он Ямонта. – Брось ты это! Мало тебе недоразумений?
– Что же мы, хлопцы, будем делать? – выправлял положение Виктор. – Разве Эдмунда послать, чтоб купил в колбасной обрезков? Здесь немочка молодая глазком его пометила. А как же! В северном духе мужчина. Викинг! Аполлон, вылепленный из творога!
Эдмунд засмеялся.
– А что? Разве плох?
– Для нее, видимо, неплох. Розовеет, как пион. Книксен за книксеном: "О, герр Вер-ри-га! Что вы?!" Вот женишься – мы к тебе в гости придем, а ты сидишь, кнастер куришь. Детей вокруг уйма. А под головой подушечка с вышивкой "Morgenstunde hat Gold im Munde" – у раннего, стало быть, часа золото в устах.
– А он все равно до полудня дрыхнет, – поддержал Виктора Валерий.
– Я и говорю. И вот он нас угощает. Одно яблоко разрезано на кусочки и по всей вазочке разложено, чтоб больше казалось.
Верига не обиделся. Потянулся и гулко ударил себя в грудь.
