– Я верю, что ты – до конца, – после долгого молчания сказал Калиновский. – Ты должен знать все, друже. Только учти: после того, что я тебе сейчас расскажу, дороги назад не будет… У нас есть своя организация, наподобие "землячества". Но это – для конспирации. Название – "Огул". В нее входят поляки со всего запада, наши белорусы, литовцы. Совсем мало украинцев. Студентов в ней что-то около пятисот человек. Люди разные. Одни просто за восстание угнетенных, другие – за национальное движение, третьи – за автономию. Внешне деятельность "землячества" заключается в самообразовании и помощи бедным студентам. Поэтому есть своя касса, взносы, своя библиотека. Деньги в самом деле идут небогатым. С библиотекой сложнее. Там запрещенные произведения Мицкевича, Лелевеля, наши анонимы, русская тайная литература. Герцен, например, почти весь. И "Дилетантизм", и "Письма", и почти все сборники "Полярной звезды", а с этого лета и "Колокол". Ну, а потом Фурье, немцы, другие… Много чего. Те, кто пользуются этой частью библиотеки, являются ядром. Не думай, что в нее так легко попасть. Вообще у нас три ступени. Пять членов организации, хорошо знающие друг друга, рекомендуют в нее человека, за которого могут поручиться. Пять читателей подпольной библиотеки могут рекомендовать в нее того из членов "Огула", которому они доверяют. Я говорил о тебе. Товарищи из верхней рады под мое личное поручительство позволили мне, миную ступень "Огула", ввести тебя непосредственно в состав наиболее доверенных. Я рассказал о тебе как на духу. У нас не хватает людей. Особенно из Приднепровья… О твоем участии в верхней раде почти никто не будет знать.
– Позволь спросить, чем обязан?
– Целиком наш. Не обижайся, я тоже был в таком положении. Еще и теперь меня знают меньше других. Ты и еще несколько человек будете как резерв на случай провала основного ядра. Учти, что тебе очень верят. Я сказал, что ты думал о перевороте и начал предпринимать первые шаги к нему на несколько лет раньше меня…
– Ну, что ты…
– Так вот. Третья ступень – это казначей, библиотекарь общей библиотеки, еще два члена и библиотекарь подпольной библиотеки.
– Это кто?
– Я… А всего, значит, пять. Они составляют верхушку "Огула". Никто не знает о ее существовании. Известны только казначей и библиотекарь общей библиотеки. Как и всюду, они имеют право решающего голоса. Но так во всех "землячествах". На самом же деле наша пятерка рекомендует людей связному. Тот занимается с ними лично и, подготовив, рекомендует дальше.
– Это Виктор, – сказал Алесь.
– Почему так думаешь?
– Кто же еще может лучше руководить чтением, советовать, какую книгу прочесть?
– Ты прав. Не только я, но большинство обязано ему. Отобранные им люди попадают в кружок, который для непосвященных называется "Литературные вечера".
– И в этом кружке ты, Виктор и еще из тех, кого я знаю, пожалуй, Валерий.
– Тьфу ты черт, сказал Кастусь. – Шел бы ты на место Путилина [126], кучу денег заработал бы.
– Брось, Кастусь, просто я тебя знаю. Да и семь лет прожить со старым Вежей – это, брат, тоже школа. Ну что "Вечера"?
– Ты попадешь туда. Надеюсь, скоро. Люди там исключительные. Во-первых, глава – Зигмунт Сераковский. О нем я тебе писал. Семь лет ссылки, семь пядей во лбу, семь добродетелей. Об остальных пока не надо. Сам увидишь. Да и круг их все время увеличивается.
– Поляки?
– Разные.
– Что думают о нас?
– Часть думает вот как: восставать вместе. Судьба Белоруссии и Литвы решается плебисцитом ее жителей. Значит, или самостоятельная федерация, или автономия в границах Польши, политическая и культурная. Как скажет народ. Врублевский, например, считает, что при нынешнем народном самосознании плебисцит нельзя допустить ни в коем случае. Он так и говорит, что просто Польше надо отказаться от прав на Беларусь и Литву, поскольку в свое время дворянство страшно скомпрометировало самую идею такого союза. Добрые соседи, братья – вот и все.
– Почему ты говоришь "часть"? – спросил Алесь. – Разве есть такие, что думают иначе?
Калиновский помрачнел.
– В том-то и дело, что с самого начала существует угроза раскола. Я говорю: лучше с самого начала от соглашателей, шовинистов, патриотов костела и розги освободиться. Распуститься для вида, а потом верным и чистым ткать стяг заново. По крайней мере единство.
– По-моему, верно.
– Зигмунт протестует, – с огорчением сказал Калиновский. – Излишняя вера в соседа, излишняя доверчивость.
– Кто б винил! – сказал Алесь. – И ты не лучше.
– Что? Разве это так? – испугался Кастусь.
– К сожалению, да.
– Понимаешь, со своей стороны Зигмунт прав. Слишком нас мало. Если отбросить их, нас останется горстка. И потом – до определенного рубежа нам с ними идти одной дорогой. Мы за свободу, они за независимость.
– А потом что, измена?
– Я и говорю. Эдвард Дембовский [127]понимал восстание правильно. Прежде всего свобода и равенство всех людей. Но мы пока вынуждены идти на союз с ними. Мало нас. Ах, черт, как мало!
– Кто они?
