– Белые. Так мы их называем. "Ах, родина! Ах, величие! Ах, слава!" Знаешь, зачем им бунт? Чтоб привилегий своих не потерять, чтобы до власти дорваться.
Довольно скверно.
– Спят и во сне видят своего короля, своих отцов церкви, свои приемы, балы, свою полицию, своих палачей на отечественных эшафотах. Хоть паршивое, да свое.
– Песня знакомая, – сказал Алесь. – Лизогубова песня. Да и сегодня ее слыхал.
– Где?
– От Ямонта. Не нравится мне Ямонт, Кастусь.
– Ну, Ямонта с ними не смешивай. Ямонт – идеалист.
– Тебе лучше знать. Но белых я на вашем месте гнал бы.
– Будешь вместе со мной драться?
– А что я, молиться сюда приехал?
– Хорошо, – сказал Кастусь. – Руку.
– А кто еще есть?
– Еще, как и всюду, болото. И политики им хочется, и дипломов, и чтоб царство божье само пришло. Очень уж им не хочется драки. Кричат, что это уже только тогда, когда ничего другого сделать нельзя.
– Этих надо переубеждать.
– Да… Ну, и, наконец, мы, красные.
– Это ясно. Восстание. Социальный переворот. Это по мне.
Кастусь смотрел на него удивленно:
– Выродок ты, Алесь. Тебе по происхождению самый резон к белым. Они богатые, а мы голь. Они либералы, мы якобинцы и социалисты. Они собираются церкви да заводы строить, мы…
– Хватит, – прервал его Алесь. – Распелся. Я белорус. И если уж они о власти над моей землей кричат, то я им не товарищ. Мне своя калита не дорога. Мне моя земля дорога. Она мне нужна. Вы за нее, – значит, и я с вами. А то, что я князь, дело десятое. Никого это не интересует. А меня меньше всех… Давай обождем хлопцев. Вот мы и дома.
…Все сидели за столом и ели, аж за ушами трещало, когда Аглая позвала Алеся за дверь.
Стояла перед ним, красивая, вся словно литая, говорила тихо:
– Хлопцы какие! Ну, Кастусек – этого знаю. Но и остальные! И поляк этот! А ужо Эдмунд… Держитесь за них, панич!
– Собираюсь!
– Вот это хлопцы!
– Что, поцеловала б?
– А что, грех?
Аглая вдруг посерьезнела.
– Я не о том, панич. На это я дозволения спрашивать не буду. Будут они к нам ходить?
– Обязательно.
– Панич… Вы Виктора приглашайте. Чаще всех. Как увидите, так и приглашайте. Даже сами шукайте и приглашайте.
– Что, понравился?
Женщина отрицательно покачала головой.
– Чахотка у него. И давненько уже…
– Ты что? Да он мне сам говорил, что здоров, как конь. А он ведь медик.
– Значит, сам не знает… Кормить треба, кормить. Мед, масло, сало, медвежий жир. Салом залить.
– Не мели. У него, у такого хлопца?
– Смерть что, выбирает? Панич, слушайтесь меня. Он не бачит, все не бачат. А я добре бачу… Думаю я, не поздно ли уже?
Алесь наконец поверил и похолодел.
Из столовой донесся веселый смех Виктора.
Снег. Снег. Та погода, в которую шляхтич Завальня ставил на окно свечу. Метель. Белые змеи, встав на хвосты и подняв в воздух тело, десятками трепещут и изгибаются над сугробами.
Сквозь слюдяные оконца кибитки видно, как не хочет лежать на месте снег, как он стремится в черные лесные дебри, как заиндевели крупы лошадей.
До Вежи еще далеко.
Клонит ко сну.
Чтоб не уснуть, Алесь думает. О друзьях из "Огула", о встречах у него на квартире (добился-таки этого!), о том, что за эти пять месяцев организация увеличилась на семьдесят два человека. И десятерых хлопцев из "Огула" передали Виктору.
И еще о том, что кружок Сераковского начинает превращаться в настоящую организацию и осенью можно будет уже думать о делах, о планах на будущее.
С улыбкой вспоминался один из последних споров. На тему – что делать, кроме подготовки восстания, тем, кто из помещиков. Ямонт плел что-то о том, что надо переубеждать своих крестьян, что дворяне хороши, а царь плохой. Загорский взглянул на Кастуся, но тот подморгнул ему, пожал плечами. Ничего не поделаешь, идеалист. И тогда Алесь поднялся и сказал, что это типичный белый бред. Никогда не переубедишь словами. Если кто-то хочет, чтоб его считали хорошим, пусть совершает хорошие дела. Рассказал о проекте отца, борьбе вокруг него и добавил, что тем, кто орет о хорошем отношении к мужику, стоило б подарить ему волю прежде, чем это сделает царь, и на более льготных условиях. Тогда никого не надо будет агитировать. За хорошее, за жизненные блага никого долго агитировать не надо. А если уж агитируют паны и днем и ночью, так и знай, что что-то неладно, и хорошо еще, если только обмануть собираются. "Я думаю, пока что к чему, надо хоть этих, хоть своих людей освобождать. И это будет наилучшей агитацией для восстания и лучшим средством для обеспечения его победы".
Поднялся шум. Белые напали. Но неожиданно ополчилась и часть красных: "Розовые очки! Дадут тебе делать добро! Держи карман…"
Сераковский улыбался в усы, видимо, соглашаясь с Алесем.
"Говорите, не дадут, – сказал Алесь. – А вам что, позволят так вот просто восстать и победить? Значит, это явление одного порядка. Ну, не будут давать. Что же, так и сидеть сложа руки? Боишься сопротивления – не поднимайся. А не боишься – каждый миг борись, чтоб приблизить час".
Сераковский склонил голову.
