А, может, так и есть? Илья заозирался. Впереди ползла еще одна скособоченная парочка — Александр Федорович и давешняя, слезливая баба. Сократа не видно. Уже унесли? Только Сергей сидел на траве возле клетки и разговаривал с Русланом.
Из-за сумерек лица спутницы не разглядеть, видно только, что женщина. Значит, вновь прибывших, разведут по избам, пристроят, помоют, накормят и… дальше по списку.
Обдало жаром. Сколько раз в дороге накатывало! Гнал, чтобы не рехнуться. Целибат это вам не ленивое отрешение от сладостей земных. Это — пытка постоянным напряжением, когда только опасность, выгоняя адреналин в кровь, заставляет на время забыться. Когда уже все равно, кто она, лишь бы — самка.
— Давай! Давай, быстрее…
Илья путался в одежде. В чем там путаться-то? Не получалось. Руки не слушались. Но она-то чего торопится?!! Горячая как печка, только кожа на груди чуть прохладнее. Сейчас он до нее доберется…
Женщина опрокинула его на себя и — пошло.
Любовь тигров, акт зверства. Не в смысле причинения боли или умертвия, в смысле рыка, рычания, рева. В голос! Внутри тоже все ревет и крутится так, что впившиеся в спину ногти, почувствуешь только завтра.
Он изливался и изливался. Накопилось. Только под утро наступило некоторое утомление. Женщина бессильно постанывала рядом и рук уже не тянула: еще, еще, еще…
А на рассвете:
— Дня три или четыре, потом пройдет.
— Что пройдет?
— Сюда все такими приходят. Вели, обрюхатить весь поселок, не остановятся.
— А дальше?
— Несколько дней покуролесят и спать. Отоспится мужик сутки, двое, проснется, а сила на убыль пошла. Не только сила, желание пропадает. Так и живут потом. Два раза в год на праздник слонцеворота — игры, пляски — распалятся, глядишь, кто и сподобится на подвиг. В другое время — нет. Вот бабы и ждут каждой партии приговоренных, как сказки. Ребятишек через год полдеревни народится.
— От пятерых?
— Ты завтра в другой дом пойдешь.
— Но вы ж тут семейно живете. Вон в сенях мужская одежда. Какому мужу такое понравится?
— На то есть уговор. Мужья они не люди, что ли, не понимают? Чтобы нас не смущать, они к приходу каравана перебираются в сельву. Скоро вернутся. Чем вас в дороге поют-кормят, что вы сюда добираетесь голодные как волки?
— Дорога не виновата. Оно еще в городе начинается. Постой! Ты сама откуда здесь взялась?
— Проявилась, как все.
— Прямо тут, на плато?
— Ага. Здесь в основном женщины проявляются, мужчины — редко.
— В городе не была?
— Нет. И ни одной женщины оттуда не видела. Какие они?
— Никакие. Их там почти нет. Куда деваются, никто не знает.
— Ты стену видел?
— И про нее знаешь? Видел. Ее отовсюду видно. Стоит. Один раз видел, как из-за нее сигнальные ракеты летели.
— Что?
— Ты из какой эпохи?
— Что?
— Прости. Из какого года? Хоть век знаешь?
— Нет. Девчонкой пошла в соседнюю деревню и провалилась.
— Хорошо тебе: ни памяти, ни тоски.
— Сейчас нет, конечно, а по началу-то я сильно убивалась. Потом гляжу: места славные, люди хорошие. Только мрет много.
— Где в Раю место для смерти?
— Ты говоришь непонятно.
— Прости еще раз. Спрашиваю: где тут умирать?
— Так в сельве же. Мужчины туда уходят. Работают. Сельва многих забирает. Дети подрастают и тоже в сельву. Так и живем.
Потолок, набранный из чистых широких плах, окрасился розовым цветом. Несмотря на ночную бурю, Илья чувствовал себя отдохнувшим и даже чуть примиренным. Но рассказ женщины осел мутью. Значит — предел. Попрыгает, обрюхатит, кого сможет и — на вечный отстой? Так надо.
Кому?!
Вопрос вопросов. Песня песней. Сказка сказок. Кому надо? Ему, Илье, не надо. Да кто его с п р а ш и в а л?
За два последующих дня с него напрочь сошли остатки цивилизованности. Так, во всяком случае, казалось самому Илье. Что он делал, или вернее что с ним делали, можно было сравнить с невинным первобытным развратом, который имеет в основе, в базисе, рациональную идею продолжения человеческого рода.
И — служил!
На третий день, сбежав от очередной претендентки, Илья подался в ближайшую рощу. По дороге его нагнал, двигающийся легкой трусцой, отряд во главе с Виктором.
— Гуляешь? — дружелюбно осведомился тот.
— Удираю.
