К часу поезд добрался к Ланди Котала, где был запланирован сытный обед и пешая прогулка. Ни то, ни другое реализовать не удалось: станцию захватили боевики, которые перебили полицейскую охрану и встретили поезд воинственными криками и пальбой. Помощника машиниста (бедняга пытался протестовать) прикончили на месте, но к пассажирам насилия не применяли. Их объявили заложниками, о чем тут же уведомили штаб армейского корпуса Северо-западной пограничной провинции. Оттуда ушли сообщения в Исламабад: в Объединенное разведывательное управление, в МВД, МИД и посольства.
Требования боевиков не отличались оригинальностью: освободить их товарищей из тюрем и выплатить миллион долларов. Бывало, запрашивали и больше. На размышление дали двадцать четыре часа. В случае отказа обещали умертвить пленников и сражаться насмерть с коммандос, оцепившими станцию. Эта перспектива представлялась весьма вероятной: пакистанцы обычно не шли уступки, предпочитая горы трупов обвинениям в мягкотелости. Генеральный директор ОРУ невозмутимо проинформировал об этом российского посла. Тот схватился за голову, отбил телеграмму в Центр и решил, что дни его пребывания в Пакистане сочтены. Трагедия с заложниками могла поставить крест на дипломатической карьере.
В надежде как-то повлиять на развитие событий он предложил послам Италии и Германии нажать на Исламабад, чтобы повременить с началом силовой акции, пока с террористами не переговорит дипломатический представитель. Пакистанцы согласились, решив, что такой вариант им на руку. Он снимал часть ответственности с армии и спецслужб в случае неудачного завершения операции и гибели иностранцев. Мол, никто не сомневался, что риск велик, но все мирные варианты отработали, вот и пришлось штурмовать.
Как вы уже догадываетесь, меня назначили переговорщиком. Об этом и спешил сообщить Иконников. Когда я выехал в Пешавар, до окончания ультиматума, оставалось двенадцать часов. Когда добрался до Ланди Котала, количество этих драгоценных часов сократилось до шести.
Меня провели по вагонам ‒ показать, что заложники живы-здоровы, ничего с ними не случилось. Провели быстро, чтобы я не успел ни с кем вступить в контакт. У меня, конечно, кошки на сердце скребли при виде женщин и детей: измученных, осунувшихся. Понимали, что их могут убить и отсчитывали оставшиеся им часы жизни.
Потом меня доставили в здание станции, где расположился командир отряда. Увидев его, я не знал, плакать или радоваться. Это был Нарази. Бородку сменила густая борода, на обветренном лице печать жестокости и фанатизма, губы решительно сжаты. Будь на его месте другой полевой командир, не было бы сомнений – как вести себя, договариваться. А теперь… Появление Нарази могло быть большой удачей. Но, возможно, исключало компромисс.
Не помню, как я выразил свое изумление. Может, руки развел, поднял брови или сказал что-то вроде: «Надо же! Это вы!».
Со стороны Нарази никаких жестов или мимических движений не последовало. Он смерил меня взглядом, скорее равнодушным, нежели враждебным.
Когда вы сюда ехали… Знали, что я здесь?
Я не знал, так и ответил.
А если бы знали тоже бы поехали?
Даже если бы тут командовал сам черт. Среди заложников женщины и дети. Вы убьете их через шесть часов. Разве я не должен попытаться спасти их?
‒ И как собираетесь это сделать?
Я призвал проявить милосердие, гуманизм и здравый смысл, сказал, что терроризм наносит вред борьбе афганского народа за свое освобождение.
Нарази усмехнулся:
‒ Допустим. Но что взамен? Переговоры ‒ это торг, а вы не торгуетесь, только просите. Мы не против гуманизма и милосердия. Так проявите его первыми! Освободите наших бойцов. Заплатите выкуп. Нам нужны средства для борьбы.
Я пожал плечами.
‒ Это зависит от пакистанцев…
‒ У России есть влияние, вы можете надавить на них. Если хотите выручить своих. А не присылать человека, который не говорит ничего конкретного.
Тут я решился: будь, что будет.
‒ Есть конкретное! ‒ чтобы придать весомость своим словам тряхнул головой и с силой стукнул правым кулаком в левую ладонь. Получился звонкий «шлёп», довольно убедительный. Нарази вопросительно уставился на меня. ‒ Только это совершенно секретное российское предложение, не пакистанское. И мне поручено передать его без свидетелей.
Окружавшие нас талибы неодобрительно зашумели.
‒ Потом вы обо всем расскажете своим людям, я прекрасно понимаю, что окончательное решение вы принимаете вместе.
Нарази задумался.
‒ Тогда к чему такие сложности, говорите прямо сейчас.
‒ По логике ‒ да, верно, но у меня приказ, я обязан ему следовать. Сначала – только мы, потом поступайте как хотите.
Нарази махнул рукой и талибы, хоть и зароптали, покинули комнату. Мы остались вдвоем, не теряя времени, я подошел к нему почти вплотную и шепнул: ‒ Я тогда все узнал, звонил, но никого в посольстве уже не было. Ваши жена и дети живы-здоровы, я все устроил, их не тронули, они ждут вас.
Афганец вздрогнул, мгновенно утратив каменно-бесстрастный вид, как-то резко и беспомощно выдохнул.
