Это были фото, изображавшие уже известную мне проклятую троицу – ныне безголовую покойницу Ольгу-Хельгу, мерзавку Нинку и – да, его самого. В таких позах, в таких одеяниях, что ни малейших сомнений в характере их отношений оставаться не могло. Такие, с позволения сказать, декорации даже рассматривать стыдно, не то что описывать!
И пусть для какого-нибудь печатного издания с маркировкой «18+» это и сошло бы за мировоззрение, пусть картинки получились (если абстрагироваться) весьма художественные, не скажу – красивые… да, и пусть ни один эксперт бы не подписался на то, чтобы сказать, что это порнография…
Я стараюсь быть объективной, но черт возьми!
И еще момент, который выводил из себя больше всех бретелек и панталон, вместе взятых: на руке Ольги, и это ясно было видно, красуется именно то самое кольцо Намейса, выпрошенное девочкой в подарок, по словам господина Озолиньша.
Пес ты старый и патологический врун!
Все, пора на всем этом ставить огромный, жирный крест. Все кристально ясно, вписывается в четко очерченные рамки, а если какая-та зараза из ближнего зарубежья не вписывается, то с помощью соответствующих инструментов очень будет неплохо вписать лет на пятнадцать!
В душе моей продолжал бушевать лесной пожар, который пришлось прервать на небольшое время: позвонила Майя Ковач.
– Здравствуйте, Татьяна Александровна.
– Здравствуй, Майя. Ты просто так или по делу? Я несколько занята…
Она немного удивилась, но признала, что да, по делу:
– Если я не вовремя, то перезвоню.
Я поморщилась, как от зуда в зубе:
– Ну давай, давай, излагай, что стряслось.
– Мне стало известно… возможно, вас это заинтересует… в общем, Алик Вознесенский в реанимации.
– Да? А что с ним? – спросила я равнодушно, но потом до меня дошли первые частицы информации – и у меня затряслись поджилки.
Елки-палки, это еще что за каракули?!
– Подробности известны? Что с ним?
– Точно не могу сказать, но вроде бы сотрясение мозга, переломы, состояние стабильно тяжелое. Забрали на «Скорой», из дома. Он был один. Мать пришла позже, увидела – и вызвала. Подумала, что вам это надо сообщить.
– Да, спасибо. Ирина знает?
– Ирина… да, все в порядке, ее тоже уложили.
Я чуть не взвыла:
– Что?! И ее?!
Майя спохватилась:
– Я неправильно выразилась. Она на сохранении. Второй месяц пошел.
«Фу ты, ну хоть тут, хотя бы у кого-то что-то в порядке».
Выслушав мои наставления по необходимости соблюдать осторожность, не сметь, не общаться, не оставаться наедине и все такое, Майя попрощалась и дала отбой.
Я потрясла несчастной своей головой: «Вот теперь ничего не поняла. Алик-то с какого боку? Возможно, это просто совпадение? Может, они никак не связаны? Однако если с другой стороны, он вроде бы что-то говорил о том, что одно время они с Ольгой общались и даже он имел доступ в семейство…»
Мои мысли снова бесцеремонно прервали, на этот раз Нина.
Она немедленно завопила в трубку:
– Таня! Вознесенского грохнули!
«Да пошла ты знаешь куда?» – так и хотела ответить я. Но сдержалась, вспомнив о воспитании и профессиональном долге.
– Ну-ну, не сгущай. Жив, может, даже и здоров. Не исключено, что ему на пользу же и пойдет…
– Ты что, не понимаешь?! – продолжала паниковать она. – Значит, он начинает свидетелей убивать!
В трубке послышались рыдания и сетования.
«Вот корова-то».
– Да что ты-то разволновалась? – недовольно спросила я. – Тебе-то что, ты же ничего не видела, не слышала… или ты мне что-то позабыла сказать, а, Нина?
В трубке на мгновение стихло вообще все. Потом Нина заговорила снова, понизив голос до шепота:
– Ничего я не позабыла. Но если он начал вообще всех убирать… а я даже не знаю, кто это! Деткам-то что, детки по своим норам разбежались и все вместе кучкуются, а мне-то каково? Таня, это же вы меня подставили! «Всего-то пальчиком указать!» – передразнила она. – Ага, пальчиком! Вот сейчас этот пальчик мне вгонят в одно место! А виноваты вы будете, ясно?
Я аж поперхнулась. Ну тетка. Ну талант. И ни грамма же совести!
– Ладно, захлопнись, – посоветовала я, – все, все тебя пожалели и готовы спасать. Ты где?
– На Марата.
– Что ты там делаешь? – насторожилась я.
– Ремонт, – недоуменно ответила она, – я же тут околачиваюсь.
– Все, поняла. Никуда не выходи, никому не открывай. Скоро прибуду.
…После того как со стен были ободран черно-красный колер, драпировки и пауки, в особняке на Марата стало куда светлее и веселее. Было заметно, что этим Нина занималась с куда большим вдохновением. По всему коридору горел яркий свет, из динамиков звучал – ни много ни мало – Вольфганг Амадей Моцарт.
Сама она – перемазанная, в ковбойке и каких-то штанишках, в окружении батарей банок и баночек, пластиковых емкостей, воронок из отрезанных бутылок и прочих атрибутов ремонта – тоже выглядела превесело, если бы не размазывала грязными кулачками чистые детские слезы.
– Не знаю, что и думать, куда бежать! Алик в реанимации, Ирина в больнице…
– Ты откуда знаешь про Ирину?
– Матвей сказал. – Да, нашлась она быстро и даже телефоном помахала для пущего веса своих слов.
