– Ты сразу пойдешь? – спросил Папазян.
– Знаешь, мне лучше не присутствовать. Буду в окошко подсматривать, – изображая остроумие, ответила я, – ты мне, пожалуйста, маякни, как готово все будет.
– Каким образом? – осведомился он. – Тут связи нет.
– Ну, не знаю. В рог, что ли, труби. Гарик, ну просто свистни с порога, тебе жалко, что ли?
Он поднял руки в умиротворяющем жесте:
– Все-все, понял, – и направился к группе.
Думаю, минут двадцать-тридцать у меня есть, как раз успею отдышаться и окончательно прийти в себя. Чертова валерьянка, до сих пор в ушах звенит.
Я видела, как Макса и Алсу позвали понятыми, как они что-то объясняли, видимо изначально желая отказаться, как Гарик, экспрессивно жестикулируя, в деталях объяснял, что он предпримет при неповиновении и отказе содействовать органам. Талантливая пантомима. Убедительная. Комендант и его супруга смирились.
Я дождалась, когда большинство народу наконец уберется со стоянки, и поспешила к коттеджу, чтобы не пропустить Гариков сигнал.
В этот самый момент в очередной раз хлынул бодрящий дождь. Мне самой маячить под открытым небом в ожидании совершенно не хотелось, поэтому решила переждать в гриль-домике.
Из него как раз было прекрасно видно крыльцо.
Войдя в указанное помещение, я с немалым удивлением обнаружила, что оно-то как раз не особо вылизано. То ли Алсушка оказалась все-таки лентяйкой и неряхой, то ли, что мне лично представляется более реальным, домиком особо никто не пользовался. Не то чтобы в нем царил бардак, но и о стерильности можно было не думать.
Мои мысли пустились если не вскачь, но уже рысью.
Не теряя времени, я принялась осматривать помещение, ныряя, как суслик, – под диван, ползком по полу – и взгляд в окно, вокруг гриля и столика к нему, под гриль, в топку – и снова зырк в окно. Главное – сигнал не пропустить.
Пусто, пусто, пусто.
А вот и есть!
Вот это да! Я трепетной рукой извлекаю из пыльного угла не что иное, как серьгу, которую прекрасно помню еще во-о-о-от такусенькой… кроме шуток, да, это та самая, грубая, чуть ли не кованая, серебряная, с какими-то то ли рунами, то ли свастиками. Та самая, которая для того, чтобы «лучше видеть», из уха друга моего детства, Романа Озолиньша.
«Таня, ты гений. И одновременно полная дура, – бичевала я себя, – почему ты сразу не осмотрела домик? Вот разгадка того, что крови в коттедже практически не было! Да, но здесь-то она где?»
Увы. Я перерыла и перевернула все подушки. Я перетряхнула коврики. Я влезла с ногами в гриль, подсвечивая себе смартфоном, – ничего, буквально ни синь пороха!
Снова облом, пусть и не полный, но крайне обидный.
Это снова все любопытно, концептуально, даже элегантно, но совершенно ничего не объясняет!
Ну не может, не может этого быть. Ну, предположим, вот наносится смертельный удар, вот человек падает. Кровь должна быть, просто обязана! Но где же она?
От отчаяния я снова полезла было в гриль, но не успела погрузиться в работу – и золу – целиком, как кто-то деликатно похлопал меня по пятой точке.
– Джаночка, я все понимаю, но вылезай и иди под окно, – явно еле сдерживаясь, попросил Папазян, – я весь измахался. Прокурорский переживает. Пошли скорее.
– Прости-прости-прости, сейчас только умоюсь.
– Да оставь. Сойдет за камуфляж.
Я, как была, пятнисто-полосатая от сажи, помчалась под окно. Гарик порысил внутрь.
Из-за окна я видела, как размещали манекен, как освобождали Римме руки, разъясняли права, настраивали видеозапись. Мадам Еккельн-Озолиня выглядела так, как будто не особо принимает участие в происходящем, кивала и расписывалась машинально, смотрела преимущественно в пол. Меня поразило ее полное спокойствие. Она выглядела, как при нашей первой встрече, безупречно, но вид у нее был как у человека, измученного долгой болезнью, уже на пороге вечности, когда появляется надежда, что вот уже скоро конец страданиям.
Итак, поехали.
Римма, постояв, двигаясь как на ходулях, приблизилась к ковру, протянула руку, сняла кортик. Потянула рукоять. Еще раз потянула, но сильнее. Дернула изо всех сил.
Она даже не знала, как он вытаскивается из ножен.
Понимая, что и видеозапись, и множество глаз бесстрастно фиксируют ее бессилие и ложь, Римма бросила кортик, осела на пол и беззвучно расплакалась.
– Вот что это было?
– Есть такие особочки и особи, которые полагают, что любовь покрывает все, – философски поведал Гарик.
– А ты так не считаешь?
– Конечно, все покрывает, успокойся. Кроме экспертиз и следственных экспериментов, – огрызнулся он, – ладно, признаюсь. Я заранее знал, что все это чушь.
– Откуда?
Он постучал пальцем по лбу – и спасибо еще, что по своему собственному:
– Во-первых, имею глаза, уши и мозг. Во-вторых и в главных, докапывался до эксперта, ну, который осматривал торс, он меня все завтраками кормил, типа, и другие дела есть, вечно ты норовишь без очереди, и так вола пинал… потом припер его к стенке, он и давай жаловаться: что, Папазян, вяжешься к человеку, ну и так же все ясно, мол, здоровый лоб бил. Не исключено, что со спецподготовкой… Я ему: что значит «здоровый лоб»? Мол, а женщина исключено?
