Элиас вышел в коридор. Его руки дрожали. Он услышал смех из столовой – громкий, простодушный, над очередной шуткой про споткнувшегося техника. Этот смех теперь звучал как издевательство. Он посмотрел на свои бумаги – на графики падения, на записи упрощенной речи. Наука. Доказательства. Они ничего не значили против слепой веры в рай. Он медленно пошел к лаборатории, чувствуя, как стены базы сжимаются вокруг него. Идеальная тюрьма.
Джекс Риггс не ждал приказов и не верил в архивы. Он верил в то, что можно починить. Или хотя бы изолировать. Его ответ на тикающие часы когнитивного распада был инженерным: чистая зона. Если пыль – носитель, значит, нужно от нее отгородиться.
Он выбрал небольшой резервный склад в самом сердце инженерного модуля – помещение с усиленными стенами, минимумом оборудования и простейшей системой вентиляции, которую можно было отсечь от основной. С помощью двух верных техников (которых он выбрал за их немногословность и практический склад ума) он начал герметизацию. Заваривались стыки, устанавливались дополнительные, самые тонкие фильтры HEPA на единственный приточный канал, монтировался автономный блок рециркуляции воздуха с угольными и УФ-фильтрами. Работали молча, сосредоточенно. Джекс не объяснял причин, ссылаясь на «тест системы изоляции на случай ЧП». Техники не спрашивали. Они просто работали.
«Фильтры меняем каждые шесть часов, – приказал Джекс, закручивая последний болт на гермодвери. – Воздух внутри – только рециркуляция. Никакого притока снаружи без моего разрешения. Понимаете?»
«Да, босс, – кивнул старший техник. – Чистая комната. Для чего? Чувствительное оборудование?»
Джекс посмотрел на серебристый налет, уже пылившийся на их комбинезонах, на новых фильтрах. «Для людей, – хрипло ответил он. – Может быть. Если что… пойдет не так.» Он не стал уточнять, что именно. Его люди и так выглядели напряженными. Они чувствовали вибрации через пол. Они видели, как Миа Роуз рисует одни и те же спирали. Они слышали, как упрощаются разговоры. Они не были учеными, но они были инженерами. Они знали, когда система дает сбой, даже если все лампочки горят зеленым.
«Будем менять, босс, – твердо сказал техник. – Чистота – залог…» Он запнулся, ища слово. «…Защиты.»
Джекс кивнул. Защиты. От невидимого врага, который крал не жизнь, а саму суть человека. Он закрыл гермодверь, услышав мягкий щелчок замка. Чистая зона была готова. Маленький стальной пузырь в сердце молчаливого ада. Последний рубеж. Он приложил ладонь к холодной металлической двери и почувствовал сквозь нее знакомую, ритмичную вибрацию, идущую снизу. Такт. Неумолимый такт Колыбели. Она не спешила. У нее было все время в мире.
Тишина Колыбели перестала быть просто фоном. Она начала просачиваться внутрь. Внутрь базы, внутрь разговоров, внутрь самых основ человеческого взаимодействия – языка. Рай обернулся вакуумом, вытягивающим смысл.
Миа Роуз стояла посреди своей студии, окруженная листами, испещренными все теми же спиралями, точками, монотонными линиями. Она смотрела на мольберт. На нем лежал уголь. Ее рука тянулась к нему, пальцы сжимались в воздухе, будто пытаясь схватить нечто ускользающее. Ее губы шевелились беззвучно. Потом раздался хриплый, сдавленный звук:
«Темное… палка… для…» Она ткнула пальцем в бумагу. «Для этого.»
Она схватила уголь, сжала его так сильно, что он хрустнул, оставляя черные крошки на пальцах. Слезы бессилия навернулись на глаза. Она знала, что это. Она знала для чего. Но слово – простое, обиходное слово «уголь» – исчезло. Словно вырезанное ножом из ткани ее памяти. Осталось лишь ощущение функции: темное, палка, для рисования. Конкретика действия взамен абстракции имени.
Это был не единичный случай. Как проказа, афазия расползалась по базе «Заря». Техник в инженерном модуле, краснея и тыча пальцем, требовал «круглую железку с дыркой» (гайку). Повар на кухне, размахивая руками, просил «то, чем режут хлеб» (нож), хотя сам нож лежал перед ним. Эллиот Финн, пытаясь описать Джулиану новый сон (опять давление, опять пустота, но теперь с яркими, бессмысленными вспышками цвета), споткнулся на слове «галлюцинация» и замер, смотря в пустоту с выражением животного страха. Он просто покачал головой и ушел, сжимая виски.
Речь стремительно регрессировала к протоязыку. Описательные жесты, указательные местоимения («дай то», «возьми это»), простейшие глаголы действия («иди», «есть», «работать»). Сложные предложения распадались. Юмор исчез полностью – его заменили гримасы раздражения или пустые улыбки. Первые конфликты вспыхивали из-за недопонимания, как искры на сухой траве. Два механика чуть не подрались у склада, потому что один не смог объяснить, какую именно «изогнутую трубку с клапаном» ему нужно, а второй не понял и принес не то. Их спор был бессвязным потоком жестов и гортанных звуков, больше похожим на столкновение разъяренных животных, чем на диалог людей. Их растащили, но напряжение повисло в воздухе, густое, как серебристая пыль на фильтрах.