Он выполз из-под консоли, отряхнулся, подошел к сейсмическому монитору, подключенному к датчикам, вбитым в грунт по периметру базы во время строительства. Экран обычно показывал ровную зеленую линию – полный покой. Сейчас… на линии был слабый, но отчетливый пульс. Ровные, низкочастотные колебания, повторяющиеся каждые 37 секунд. Амплитуда минимальна, почти на границе чувствительности прибора.
«Черт подери, – пробормотал Джекс. Он увеличил масштаб, настроил фильтры. Пульс не исчез. Он был слишком регулярным для геологической активности. Слишком… органичным. «Сеть под ногами», – вспомнил он свои слова о корнях. Он записал данные, сделал скриншот. Потом посмотрел на вентиляционный узел, который чистил. Фильтры уже снова были покрыты тонким слоем серебра. Пыль. Вибрация. Сны о давлении. Забытые слова.
Он достал свой потрепанный полевой журнал, открыл на чистой странице. Его почерк, обычно разборчивый, был нервным и угловатым:
«День 34. Вибрация грунта. Рег. 37 сек. Источник – глуб. Не техног. Ампл. растет? Пыль в системах – накопление. Не фильтруется. Субъект Финн – жалобы на сны (давление, пустота). Субъект Роуз – забыла слово «ключ». Кап. Блэйк – отчет Земле: «Прогресс стабильный, здоровье отличное, инцидентов нет».
Он закрыл журнал, сунул его во внутренний карман комбинезона. Потом подошел к иллюминатору, протер рукавом запыленное стекло. Вне базы, под чужим солнцем, лежала долина «Надежда». Зеленая, тихая, безупречная. Идеальная. Джекс приложил ладонь к холодному стеклу. И почувствовал едва заметную, ритмичную дрожь, идущую снизу, из самой глубины планеты. Как пульс спящего гиганта. Или как отсчет метронома перед началом неизбежного процесса.
«Рай…» – прошептал он в тишину модуля. Тишина не ответила. Она лишь впитывала звук, как всегда. Но вибрация сквозь стекло была теперь ощутима и в его костях. Колыбель дышала.
Идеальное здоровье на Колыбели стало чем-то вроде фонового шума. Энергичные колонисты, рекордные урожаи, безупречные медотчеты – все это слилось в монотонный гул процветания, заглушавший первые тревожные звоночки. Но для Элиаса Вернера этот гул был оглушительной тишиной, за которой скрывалось нечто куда более зловещее. Он чувствовал это, как музыкант чувствует фальшивую ноту в идеально сыгранной симфонии. Фальшивил язык.
Его лаборатория превратилась в штаб оперативной диагностики. На столе вместо минералов лежали распечатки тестов: стандартные лингвистические батареи, адаптированные для оценки когнитивных функций, анкеты на ассоциативное мышление, карточки с абстрактными изображениями для описания. Элиас проводил тестирование выборочно, под предлогом «исследования влияния новой среды на когнитивную гибкость». Добровольцы приходили – энергичные, улыбчивые, физически безупречные. И уходили, оставляя после себя данные, которые замораживали кровь в жилах лингвиста.
«Субъект №8 (механик, 32 года), – диктовал Элиас в диктофон, голос нарочито ровный. – Тест на категоризацию: затруднения с отнесением „надежды“ и „ностальгии“ к категории „абстрактные понятия“. Предлагает „чувства“ как альтернативу, но не может объяснить разницу между „надеждой“ и „радостью“. Тест на аналогии: „Птица – небо, рыба —?“ Ответ: „вода“. Норма. „Любовь – ненависть, мир —?“ Пауза 15 секунд. Ответ: „…война?“ Сомнение в голосе. Не может сформулировать антоним как концепт. Описание абстрактной картины (Кандинский): „Красиво. Цвета. Линии летают“. Отказ от попытки интерпретировать эмоцию или идею. Время выполнения тестов – в пределах нормы. Эмоциональный фон – спокоен, даже доволен. Физических признаков дискомфорта нет.»
Он выключил диктофон, уставился на графики. Кривые лексического разнообразия ползли вниз. Количество использованных абстрактных существительных, сложных прилагательных, метафор – сокращалось. Не катастрофически, не у всех. Но тенденция была ясна: язык терял высоту. Терял воздух абстракции. Опускался к земле, к конкретике, к простым действиям и предметам. Как будто невидимые ножницы подрезали крылья мысли.
Майя Сен стала его невольной союзницей в наблюдении. Ее профессия делала ее сейсмографом речевых сдвигов. За обедом в общем модуле она ловила обрывки разговоров.
«…а потом он упал! Прямо в грязь! Ха-ха!» – смеялся техник, тыкая вилкой в аномально крупный картофель. Раньше он рассказывал замысловатые анекдоты с иронией и подтекстом. Теперь его юмор сводился к фарсу, к физическим нелепостям. И столовая смеялась – громко, искренне, но как-то… односложно. Сложные шутки, ирония, сарказм – исчезали из обихода, как будто люди разучились их понимать или генерировать.
«Миа, как рисунки?» – спросила Майя художницу, сидевшую напротив. Миа ждала, пока ей переведут вопрос (она все больше полагалась на жесты и простые слова), затем пожала плечами.
«Линии. Цвета. Хорошо.» Она показала на свой лоб. «Тихо здесь. Легко.»
«Легко рисовать?» – уточнила Майя.