И лишь потом он увидел. В центре долины, там, где была рана, нанесенная предыдущими взрывами, взметнулся гигантский огненный гриб. Его ядро было ослепительно-белым, края – кроваво-оранжевыми и черными от дыма. Он поглотил значительную часть «инкубатора» у основания гигантского корня. Пульсирующая ткань, алые потоки слизи, ближайшие щупальца и десятки зараженных, поднимавшихся по склону, просто исчезли в этом аду. Огненная волна покатилась по поверхности инкубатора, выжигая все на своем пути, оставляя черный, дымящийся шрам. На миг показалось, что взорвалось само чудовищное сердце Колыбели.
Последствия взрыва были неожиданными и жутковато прекрасными:
Багровое свечение «нейро-корней» под ногами, в скалах, по всей долине – исчезло. Мгновенно. Как будто кто-то выдернул вилку из гигантской неоновой вывески. Долина погрузилась в глубокие, непроглядные сумерки. Лишь отблески далекого чужого солнца на скалах и зловещее зарево огненного гриба в центре.
Вечный, всепроникающий гул, фон их кошмара, оборвался. Абсолютно. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука. Глухая, давящая, звенящая тишина мертвого пространства. Ни шипения, ни бульканья, ни скрежета. Даже ветер, казалось, замер. Это было оглушительнее любого грома.
Преследующие Джекса зараженные замерли как вкопанные. Их красные огоньки погасли вместе со светом корней. Они стояли в темноте, их силуэты едва различимы, без движения, без звука. Как обесточенные роботы. Их связь с Колыбелью была разорвана.
Джекс поднялся на колени, опираясь на дрожащие руки. Он смотрел вниз, в долину. На огненный гриб, медленно угасавший, оставляя дымящийся кратер. На абсолютную темноту и тишину. В его груди, рядом с болью и усталостью, вспыхнуло дикое, неконтролируемое чувство. Надежда. Ледяная, острая, как бритва.
«Лео! Смотри!» – закричал он, поворачиваясь к нише, где оставил друга. Его голос гулко прокатился в мертвой тишине. «Убил! Мы… убили ее! Молчит! Свет погас!»
В нише что-то пошевелилось. Лео приподнялся, опираясь на локоть. Его лицо в отблесках угасающего пожара было изможденным, но в глазах, широко раскрытых, отражалось зарево. Он не улыбался. Он вглядывался. Как ученый. Как биолог, видящий нечто невероятное.
Облегчение, хлынувшее на Джекса, было почти опьяняющим. Казалось, гигантское давление, давившее на разум неделями, снято. Тишина была бальзамом. Темнота – освобождением. Он сделал глубокий вдох – первый по-настоящему глубокий вдох за долгое время. Воздух все еще пах гарью и химической горечью, но в нем не было той сладковатой гнили, того пульсирующего заряда Колыбели.
«Вышло… Получилось…» – бормотал он, пытаясь встать. Боль в спине и ногах казалась теперь не такой острой. «Джулиан… видишь? Мы… сделали…»
Но Лео не отвечал. Он пристально смотрел вниз, на дымящийся кратер. Его рука дрожала, указывая пальцем.
«Смотри… края…» – его голос был хриплым, едва слышным.
Джекс присмотрелся. И его надежда начала таять, как дым от взрыва.
По самому краю огромного, черного, дымящегося шрама, оставленного взрывом, пробился слабый, но отчетливый алый свет. Как капли раскаленной крови на пепле. Он был непохож на прежнее багровое сияние – он был точечным, целенаправленным.
Обугленная, казалось бы, мертвая ткань инкубатора вокруг шрама начала едва заметно шевелиться. Не колыхаться от ветра (ветра не было), а стягиваться внутрь, к ране. Медленно. Неуверенно. Но движение было.
Под коленями Джекса дрогнула скала. Один раз. Слабый, но недвусмысленный толчок. Как пробный импульс. Как первое сердцебиение после клинической смерти.
Из глубин долины, сквозь звенящую тишину, донеслось едва слышное шипение. Не ветра. Скорее… выдоха. Или пара, вырывающегося из клапана.
Тишина была мертвой. Но ненадолго.
Слабый алый свет по краю раны вспыхнул ярче. И сразу за ним – еще один толчок под ногами. Сильнее первого. Камни под Джексом качнулись.
Алые точки слились в багровую линию, окаймляющую черный шрам. Затем свет рванул вниз, в уцелевшие «нейро-корни», пронизывающие скалы и почву. Не плавно, а рывками, как ток по оборванным проводам. Корни под ногами Джекса вспыхнули алым. Не равномерным свечением, а тревожными, пульсирующими всполохами. Затем загорелись корни чуть дальше. И еще. Как гирлянда, которую включают секциями.
Шипение переросло в низкий, протяжный стон. Глухой, полный боли и ярости. Он нарастал, превращаясь в знакомый, но теперь в тысячу раз более яростный гул. Не ровный рокот. Это был рев раненого, разъяренного зверя. Он вернулся, заполнив мертвую тишину, вдавливаясь в череп, заставляя вибрировать зубы. Колыбель проснулась. И она была в бешенстве.
Замершие внизу силуэты зараженных вздрогнули одновременно. Их красные огоньки (теперь не фонарики, а отражение алого света корней в их глазах?) вспыхнули. Они снова повернули головы вверх, к Джексу. И снова двинулись. Не синхронно. Порывисто. Злобно. Их шаги стали громче, тяжелее на фоне нарастающего рева.