Руки Лео лежали неподвижно, пальцы слегка согнуты, но не в кулаки, а в беспомощные когти. Когда Джекс попытался приподнять его, чтобы осмотреть рану на бедре, тело Лео оказалось вялым, как тряпичная кукла, лишенное какого-либо мышечного тонуса или сопротивления. Никаких попыток помочь, перевернуться, устроиться удобнее. Полная капитуляция воли. Даже рефлексы угасали – он не отдернул ногу, когда Джекс, сдирая пропитанную кровью ткань комбинезона, нечаянно задел край̆ зияющей̆ раны.
Рана: Она была ужасна. Глубокий̆ рваный̆ разрыв на бедре, вероятно, от осколка камня или когтя щупальца во время бегства. Виднелись темно-красные мышцы, осколки кости. Кровотечение замедлилось не потому, что рана начала затягиваться, а потому, что сердце просто не могло больше гнать кровь с прежней̆ силой̆. Сама рана выглядела… чужеродно. Края не воспалились привычным красным, а имели синюшный̆, почти серый̆ оттенок. Мельчайшие нитевидные «нейро-корни», светящиеся тусклым багровым, словно мицелий гриба, оплетали края раны, проникая вглубь тканей̆. Колыбель уже начинала свою работу по ассимиляции, даже до смерти.
Джекс оторвал взгляд от раны. Он посмотрел в пустые глаза Лео. И понял окончательно и бесповоротно: Лео Коста уже не здесь. Тот человек, с которым он спорил о планах, с которым делил последние крохи разумной̆ надежды, который̆ придумал эту отчаянную атаку – он исчез. В нише сидело лишь биологическое тело, медленно угасающее под двойным ударом – смертельной̆ раны и всепоглощающего влияния Колыбели, довершившего разгром его разума. Стадия 3 была не просто потерей̆ речи. Это была смерть личности.
Джекс достал из рюкзака последний̆ бинт, последнюю дозу кровоостанавливающего геля (бесполезного против такого повреждения). Он механически обработал рану, зная, что это лишь отсрочка неизбежного на минуты, может, часы. Он прижал ладонь к холодному, потному лбу Лео. «Держись, брат,» – прошептал он, но слова повисли в воздухе, бессмысленные. Лео не мог «держаться». У него не было больше «я», которое могло бы за что-то держаться.
Волна слепого гнева накрыла Джека. Гнева на Колыбель, на Кассандру, на корпорацию, на нелепость их гибели, на саму вселенную, допустившую такое чудовище. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он хотел закричать, разбить что-нибудь, выстрелить в багровую тьму. Но все, что он мог – это сидеть на корточках в пыльной̆ нише, глядя, как пульсирующий̆ свет «корней̆» в скале рядом отсвечивает в безжизненных глазах его друга. Гнев сменился ледяным, всепоглощающим бессилием. Он не мог спасти Лео. Он даже не мог подарить ему осмысленную смерть.
Внизу по склону донесся отдалённый̆, гортанный̆ вопль – не человеческий̆, а звук зараженного, уловившего их след или просто издавшего бессмысленный̆ клич в такт гулу Колыбели. Звук отрезвил, как удар хлыста.
Джекс окинул взглядом Лео. Дыхание – агональное. Пульс – еле ощутим. Сознание – нулевое. Шансы дожить до утра – призрачные. Шансы добраться до станции «Глубина» с ним – нулевые. А без станции… Без станции его смерть, смерть Элиаса, Джулиана, гибель всех на «Заре» – все это становилось бессмысленной̆ жертвой̆. Данные, последняя запись Элиаса, предупреждение – все это кануло бы в небытие вместе с ним, если он останется здесь или погибнет, таща Лео.
Его рука наткнулась на рюкзак Лео, валявшийся рядом. Твёрдый̆ угол планшета, упаковка с образцами «нейро-корня», блокнот с записями биолога. Доказательства. Последнее, что осталось от разума Лео Коста. Последняя надежда, что их гибель не напрасна. Этот рюкзак он мог донести. Один.
Джекс закрыл глаза. Не для молитвы – для концентрации. Он представил станцию «Глубина». Коммуникатор. Камеры. Возможность передать всё. Затем он представил Лео здесь, в нише. Завтра. Или через час. Или, когда Колыбель снова начнет собирать «сырье». Его тело, превращающееся в заплатку, в топливо, в часть этого багрового кошмара. Пустые глаза, смотрящие в никуда, пока плоть не перестанет дышать. Он уже не чувствует. Он уже не Лео. Мысль была ледяной, жестокой, но… правдивой.
Джекс встал. Колени дрожали. Он снял свой истерзанный̆, почти пустой̆ рюкзак. Взвалил на плечи рюкзак Лео. Он был тяжелее. В нем был груз ответственности, груз памяти, груз последней̆ миссии.
Он повернулся к Лео. Биолог сидел, прислонившись к скале, голова запрокинута, рот приоткрыт. Глаза все так же смотрели в пустоту. Багровый̆ свет из расщелины скалы падал на его лицо, придавая коже мертвенный̆, инопланетный̆ оттенок. Он дышал. Хрипел. Но его здесь не было.
«Прощай̆, брат,» – прошептал Джекс. Не Лео – тому, кем он был. Тому, кто остался в воспоминаниях, в лаборатории «Зари», в спорах о природе угрозы. «Я.… попробую… донести.» Слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Какая разница, что он донесет, если Леко уже не услышит, не поймет, не оценит?