Коммуникатор работал. Упрямо, тупо, как запрограммированный мул. Он посылал сжатые данные, последние записи Элиаса, их гипотезы – всё, что они успели загрузить перед бегством – в бездну космоса, на Землю, на «Пилигрим» (мертвый «Пилигрим»). Цикл 1248. Сколько дней, часов прошло? Никто не отвечал. Никто, вероятно, и не услышит. Сигнал был слабый, искаженный, полный помех от самой Колыбели. Но машина делала свое дело. Она повторяла. Снова и снова. В этом тупом, механическом повторении была леденящая душу пародия на надежду. Надежду, которую Джекс уже похоронил в багровой нише вместе с Лео. «Сигнал отправлен,» – вспомнил он свою мантру. Да. Отправлен в никуда. В пустоту, столь же безразличную, как и Колыбель.
Джекс упал в кресло оператора. Пыль взметнулась облаком. Он запустил внешние камеры. Экраны ожили, заливая маленькую комнату багровым сиянием извне.
Центральная впадина. Там, где был гигантский шрам от их взрыва, теперь пульсировало нечто новое. Не заплатка, а рубец. Багровая, уродливая выпуклость из светящейся ткани, испещренная более темными, пульсирующими жилами. Она была меньше прежнего «инкубатора», но выглядела плотнее, злее. Свет от нее бил яростными, почти белыми вспышками по краям, сливаясь в кроваво-красное сияние в центре. Регенерация была не просто завершена – Колыбель укрепилась на месте раны. Боль сделала ее сильнее, агрессивнее.
По склонам долины, освещенные багровым заревом, двигались бесконечные цепочки фигур. Зараженные. Не сотни – тысячи. Как муравьи, стекающиеся к разлитому варенью, они шли к новообразованному рубцу. Их движения были не синхронны, а лихорадочны, порывисты, словно их гнала не гипнотическая тяга, а паническая необходимость. Колыбель, готовясь к финальному акту, ускоренно собирала ресурсы. Они бросались не в слизь, а прямо на светящуюся поверхность рубца. Их тела не плавились постепенно – они взрывались при контакте с багровым светом, превращаясь в мгновенные вспышки энергии и биомассы, которые тут же поглощались тканью. Это было не питание. Это была загрузка топлива.
Пульсация: Вибрации, ощущаемые даже здесь, через скалу и сталь, имели новый ритм. Не ровный гул, а мощные, нарастающие толчки. Бум… Бум… БУМ… Как удары гигантского молота по наковальне. Каждый удар совпадал с яростной вспышкой света в рубце и волной, пробегавшей по всей сети видимых «нейро-корней», заставляя их светиться ослепительно белым на мгновение, прежде чем снова погрузиться в багровое сияние. Ритм ускорялся. Это был отсчет. Обратный отсчет до рождения или пробуждения.
На одном из экранов, настроенном на орбитальный обзор (камера была повреждена, картинка рябила), висел темный, искаженный силуэт. Их корабль. «Пилигрим». Он не горел. Он не разрушался. Он просто висел. Но его ориентация была странной. Не стабильной. Он медленно, бесцельно вращался, как труп в воде. Иногда от него отлетали мелкие обломки – не от взрыва, а словно от спонтанного распада. Мертвый корабль над умирающим миром. Последний памятник человеческой дерзости.
Джекс смотрел на мониторы. Багровый свет рубца отражался в его широких, запавших глазах. Он не чувствовал ужаса. Не чувствовал гнева. Он чувствовал… пустоту. Глубокую, бездонную, холодную пустоту.
Сигнал шел в пустоту. Данные, записи, предупреждения – все это тонуло в космическом шуме или игнорировалось на Земле. Их жертвы – Джулиан, Элиас, Лео, все на «Заре» – были напрасны. Они не остановили Колыбель. Они даже не предупредили. Они лишь стали ее топливом, ее «сырьем». Его миссия – донести правду – провалилась. Не из-за слабости передатчика. А потому, что правда была слишком чудовищна, чтобы в нее поверили, и слишком ничтожна перед лицом космического Левиафана.
Крах Личности: Мантра «Я Джекс Риггс. Инженер» застряла в горле. Что значило «инженер» здесь? Среди этих камней, этой безумной биологии? Он не мог починить это. Он не мог понять это. Его знания, его навыки были прахом. Колыбель перемалывала не только тела, но и саму суть профессий, смыслов. Он был не инженером. Он был биологической единицей, временно сохранившей когнитивные функции, пока Колыбель не решит иначе. Последний рубеж был не у станции. Последний рубеж был в его распадающемся разуме, и он уже пал.
Рождение/пробуждение было не вероятностью. Оно было неизбежностью. Как восход солнца. Как смерть. Каждый багровый удар рубца, каждая вспышка поглощаемой человеческой жизни, каждый ускоряющийся толчок вибраций кричали об этом. Они лишь отсрочили неизбежное ценой всех своих жизней. И теперь он сидел здесь, в стальной банке, и наблюдал, как финальный акт разворачивается на экранах, как в кинотеатре ада.
Джекс откинулся на спинку кресла. Голова тяжело упала назад. Он смотрел в тусклый, запыленный потолок, где мерцали умирающие лампы. Багровый свет с мониторов играл на его лице, подчеркивая глубокие тени под глазами, бессильно отвисшую челюсть. Рюкзак Лео лежал у его ног – бессмысленный груз, памятник тщетности.