«Я Джекс Риггс.» Имя. Просто имя. Звук, вибрация голосовых связок. Но в нем была история. История мальчишки с Марса, который чинил старые атмосферные генераторы. История человека, выбившегося в звездные инженеры. История, которую Колыбель пыталась стереть. Он цеплялся за звук своего имени, как за спасательный трос в бушующем море багрового тумана.
«Инженер.» Профессия. Призвание. Суть. Он не был просто биологической единицей. Он был тем, кто создает, чинит, понимает механизмы. Даже если механизм был чудовищной планетой, его разум стремился к анализу, к контролю. «Инженер» – это был щит против бессмысленности, против превращения в бездумное сырье. Это был вызов Колыбели: Я не просто биомасса. Я – функция. Я – разум.
Произносить мантру становилось все труднее. Язык заплетался, губы немели. Иногда он ловил себя на том, что шепчет не «Джекс Риггс», а бессмысленный набор звуков: «Шекс… ригг…". Или вместо «инженер» вырывалось «инжен… геер…". Каждый сбой был ударом ножа. Он стискивал зубы, выпрямлялся (насколько позволяла ноша и боль в спине), и начинал снова, с яростной решимостью: «Я! Джекс! Риггс! Инженер!» Голос срывался на хрип, но он кричал это в багровую пустоту, в лицо гудящей планете. Это был его последний бой. Бой за собственное имя.
Станция появилась внезапно. Не как маяк надежды, а как угрюмый, темный нарост на скале. Встроенная в гору, она казалась крошечной, хрупкой перед лицом багрового величия Колыбели. Ее металлические шлюзы были покрыты пылью и каким-то темным, подозрительным налетом, похожим на запекшуюся кровь. Багровый свет «нейро-корней» лизал ее основание, пытаясь проникнуть в трещины.
Последний Рубеж: Джекс остановился, переводя дух. Его мантра затихла. Он смотрел на «Глубину». Это был конец пути? Или начало нового кошмара? Внутри могло быть что угодно: разбитая техника, зараженный воздух, трупы предыдущих смотрителей, или просто пустота. Но это была цель. Последняя точка на карте его угасающего сознания. Там был коммуникатор. Камеры. Шанс.
Подойти к шлюзу. Взломать его (если сможет – пальцы плохо слушались). Войти в потенциальную ловушку. Оставить снаружи багровый ад, но войти ли в спасение? Или это была просто другая форма гробницы? Мысль была слишком сложной. Туман сгущался. Он снова ощутил ледяное одиночество, пронзающее насквозь. Никто не откроет шлюз. Никто не встретит. Никто не поможет.
Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Рюкзак Леко тянул его вниз, к багровой пучине. Багровый свет слепил. Гул вытеснял все мысли, кроме одной, кристаллизовавшейся в последнем усилии воли:
«Я Джекс Риггс. Инженер. Я должен дойти.»
Это было не утверждение. Это был приказ. Себе. Своему телу. Своему угасающему разуму. Приказ, брошенный в лицо вселенной, которая хотела его стереть. Он шагнул к темному шлюзу станции «Глубина», последнему островку техногенной твердыни в море живой, багровой тьмы, повторяя свою мантру как заклинание против небытия, зная, что внутри его ждет не спасение, а последний акт его человеческой драмы. Одиночество теперь было полным. И следующим шагом могло быть только падение – либо в багровую бездну Колыбели, либо в бездну собственного окончательного забвения.
Шлюз станции «Глубина» скрипнул, как кость в тисках, когда Джекс ввалился внутрь. Он не взломал его – пальцы, одеревеневшие и непослушные, лишь бессмысленно скользили по панели. Шлюз открылся сам, словно каменная пасть, давно ожидавшая проглотить последнюю жертву. Воздух внутри был не лучше наружного: спёртый, пыльный, с привкусом озона и старой изоляции, но главное – всё тот же сладковатый, едва уловимый запах гнили, просочившийся сквозь фильтры. Запах Колыбели. Она уже была здесь.
Джекс рухнул на колени, рюкзак Лео с грохотом упал рядом. Багровый свет снаружи лился через иллюминатор, разрезая полумрак станции кровавыми полосами. Гул планеты, приглушённый стенами, все равно вибрировал в металле пола, отдавался в зубах, в костях. Он был внутри. В убежище. Но убежища не было. Была стальная ловушка, и он загнал себя в неё сам.
Джекс нащупал выключатель. Тусклые, мерцающие лампы дневного света на потолке коридора замигали, зажужжали и застыли в половинной яркости, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Не освещение, а пародия на него. Символ умирающей энергии.
Системы рециркуляции работали с натужным хрипом, как астматик на последнем издыхании. Воздух двигался, но не освежал. Он был тяжелым, влажным, пропитанным все тем же чужим присутствием. Джекс сорвал шлем. Дышать стало не легче.
Тишины не было. Помимо гула, доносившегося извне и изнутри стен, был гул трансформаторов где-то внизу, прерывистый треск статики в репродукторах, монотонный писк какого-то не заглушенного датчика. Не жизнь, а агония автоматики. Станция дышала, но это было предсмертное хрипение.
Джекс дополз до центра управления. Экран главного терминала был жив. Тускло-зеленые буквы бежали по черному фону:
>> ПОВТОР ПЕРЕДАЧИ… ПАКЕТ ДАННЫХ DELTA-THETA… ЦИКЛ 1247…
>> ОЖИДАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ… НЕТ ОТВЕТА…
>> ПОВТОР ПЕРЕДАЧИ… ЦИКЛ 1248…