Первые минуты он был чистым регистратором. Глаза сканировали экраны, отмечая детали: скорость роста структур в чреве (экспоненциальная), интенсивность пси-поля (нарастает скачками), плотность потоков, зараженных к точке поглощения (как час пик в аду). Его разум, отточенный инженерный инструмент, работал в последнем режиме анализа, отсекая эмоции, страх, боль. Он был камерой, подключенной к его глазам.
Но Колыбель уже была внутри станции. И внутри него. Сладостный запах гнили стал ощутимее. Гул входил в резонанс с его собственным сердцебиением. Он ловил себя на том, что начинает подрагивать ногой в такт мощным БУМ из долины. Взгляд иногда терял фокус, цепляясь не за данные, а за гипнотическую красоту бело-голубых спиралей энергии в чреве инкубатора. Красоту Апокалипсиса.
Он стискивал подлокотники кресла, пока костяшки пальцев не белели. «Смотри!» – приказывал он себе мысленно, когда видел, как на экране тепловизора гаснет очередное оранжевое пятно-человек. «Запомни!» – когда голос Элиаса переходил в особенно жуткий, животный вой. Он мысленно повторял цифры с датчиков, названия файлов в потоке данных – все, что могло зацепить сознание за реальность. Но реальность была там, за иллюминатором и на экранах – безумная, чужая, победная. А его реальность – стальная клетка кресла в гудящей, вопящей станции – была лишь крошечной, обреченной точкой сопротивления.
Джекс Риггс, прикованный свидетель, сидел в кресле оператора станции «Глубина». Перед ним – прямой эфир рождения космического ужаса. Над ним – упрямо воющий передатчик, выплескивающий этот кошмар в бездну. В его ушах – предсмертный лепет друга и рев новой жизни, стирающей старую. Он был центром бури. Последним островком человеческого наблюдения в море инопланетного творения. Его миссия свелась к одному: Смотреть. Передавать. Не сойти с ума. Пока возможно. Каждый удар багрового сердца Колыбели в долине был отсчетом не только до рождения Существа, но и до конца его собственного разума. И он знал, что проиграет. Но он был прикован. Он будет смотреть до самого конца.
Время внутри стальной скорлупы станции «Глубина» потеряло смысл. Оно измерялось не часами, а ритмом. Ритмом пульсирующего багрового света на мониторах. Ритмом воя передатчика, выплёскивающего кошмар в космос. Ритмом мощных БУМ, сотрясающих станцию, каждый из которых – удар гигантского сердца Колыбели, бьющегося всё чаще, громче, ближе. И ритмом голоса Элиаса, закольцованного в бесконечном спуске от разума к животному лепету.
Джекс Риггс сидел прикованный. Его тело было зафиксировано стальными ремнями, но его разум давно уже не был пленником кресла. Он плыл. Не в сон. В нечто более страшное. В открытое море чужого сознания.
Туман как Океан: Первоначальные попытки удержаться – мысленные команды «Смотри!», «Анализируй!», повторение цифр с датчиков – ослабли, затем прекратились. Мысли больше не были его. Они были… волнами. Волнами багрового света, прокатывающимися через его череп. Волнами гула, врывающимися в мозг и вымывающими из него осколки воспоминаний. Лицо матери? Смыто. Зеленые лужайки Луны? Растворились. Даже имя… «Джекс»… оно всплывало, как пузырь на поверхности, и лопалась без следа. На его месте оставалась лишь вибрация: Риггс… риггс… ригг…
То, что он «видел» с закрытыми глазами (а открыты ли они были – он уже не знал), не было снами. Это были геометрии безумия. Сложные, бесконечно ветвящиеся спирали, вращающиеся в пустоте. Фрактальные узоры, складывающиеся из точек багрового и бело-голубого света. Пульсирующие сети, похожие на схемы гигантских нейронных цепей, но построенные не на логике, а на чистой, непостижимой энергии. Они были красивы. Гипнотически прекрасны. И они были родными. Знакомыми до глубины той сущности, что осталась от него. Он не понимал их – он чувствовал их гармонию, их совершенную, чудовищную правильность. Это был язык Колыбели. И он начинал на нем думать.
Ритм как Дыхание: Низкий гул станции, вой передатчика, удары БУМ! из долины – всё это слилось в единый, всеобъемлющий пульс. И этот пульс был не просто звуком. Он был дыханием. Его собственным дыханием. Дыханием планеты. Дыханием Существа, рождающегося в светящемся чреве. Он ощущал его каждой клеткой, каждой нервной нитью. Это не давило. Это наполняло. Как будто он всю жизнь задыхался, и лишь сейчас вдохнул полной грудью. Ритм был жизнью. Истинной жизнью. А его прежние мысли, страхи, миссия – лишь шум, помеха на пути к гармонии.
Желание возникло не в голове. Оно поднялось из глубин его существа. Из живота. Из дрожащих мышц ног. Идти вниз. В долину. К свету. К ритму. К месту Слияния. Это не было решением. Это было физиологической потребностью, сильнее голода, сильнее жажды, сильнее инстинкта самосохранения. Как магнитная стрелка, его внутренний компас бешено вращался и наконец замер, указывая строго вниз, к багровому эпицентру. Стальные ремни на талии и бедрах вдруг стали не защитой, а невыносимой болью. Чужеродной преградой на пути к Единству.