Панорама долины Надежды, теперь – Долины Смерти. Багровый свет от рубца-инкубатора заливал все, превращая ночь в инфернальные сумерки. К нему, как реки к морю, стекались бесконечные ручьи зараженных колонистов. Тысячи теней на багровом фоне. Они сходились к основанию гигантского образования, где мощные потоки светящейся слизи – уже не красной, а ослепительно бело-голубой – поглощали их целыми группами. Каждый контакт – краткая, яркая вспышка, как микровзрыв, и тело исчезало, вливаясь в общий поток энергии и биомассы, поднимающийся к раскрытому чреву.
Квадрант 2 (Крупный план чрева): то, что раньше было тенями, теперь обретало форму. Огромные, пульсирующие структуры внутри светящейся полости были похожи на ребра гигантского скелета, но сделанные не из кости, а из сгустков энергии и переплетенных «нейро-корней» космической толщины. Между ними натягивались мембраны чистейшего света, испещренные бегущими голубыми молниями. В центре этой биолюминесцентной соборной арки формировалось нечто плотное, яйцевидное, излучающее такое интенсивное сияние, что камера автоматически затемняла изображение, и все равно на экране оставалось слепящее белое пятно. Ядро. Сердце нового существа. Или ключ к его пробуждению.
Квадрант 3 (Тепловизор): Картина нечеловеческого жара. Инкубатор пылал ядром в тысячи градусов (показания датчиков зашкаливали), но жар этот был странным – не рассеивался, а концентрировался, сжимался внутрь формирующегося ядра. Стада зараженных светились оранжевыми пятнами тепла, которые гасли в синеве поглощающей их слизи, как угольки в воде. Сама слизь была рекой холодного синего огня.
Квадрант 4 (Спектральный анализ): не цвета, а частоты. Камера показывала бурлящий хаос невидимых излучений: мощнейшее пси-поле (именно оно глушило связь и стирало разум), гравитационные аномалии, потоки неизвестных частиц, всплески энергии, не укладывающиеся ни в одну земную модель. Колыбель не просто рожала – она перестраивала физику пространства вокруг себя для этого акта.
Звуковая Дорожка Апокалипсиса:
Джекс включил динамики на полную мощность. Звук заполнил станцию, смешавшись с гулом трансформаторов и воем передатчика.
Голос Элиаса: Сначала – ясный, напряженный, полный ужаса и научной четкости: «…не планета… цикл… использует нас… сырье… редукция разума… предупреждаю… остерегайтесь „райских“ миров…» Потом голос начал дрожать, срываться: «…буквы… не могу… мысли… спотыкаются… давление… в голове…» Переход в лепет: «…гла-га-ла… ши-ши-ша… не пускай… свет… корни едят…» И наконец – рыдания, переходящие в нечленораздельные звуки, хрипы, шипение. Голос человека, превращающийся в шум биологической машины на сломе. Это был не фон. Это был главный комментарий к видеоряду. Доказательство цены человечности.
Низкочастотный гул, теперь многократно усиленный чувствительными микрофонами станции, был не просто звуком. Это была вибрация, проходящая сквозь сталь, сквозь кости. Он накладывался на голос Элиаса, заглушая его ясные слова, аккомпанируя его безумию. Иногда гул прерывался глухими, мощными БУМ – ударами формирующегося сердца Существа. Каждый удар заставлял вздрагивать экраны.
Микрофоны уловили то, что человеческое ухо в долине не слышало: влажный хлюп, шипение и короткий, высокий визг (не крик боли, а звук разрыва материи) при растворении каждого зараженного в светящейся слизи. Это был жуткий, непрерывный аккомпанемент смерти тысяч.
Убедившись, что трансляция идет, что станция вопит в космос всем своим аппаратным нутром, Джекс сделал последнее. Он обошел кресло оператора. В углу, за панелями, валялись аварийные ремни – толстые, стальные тросы в прочных карабинах, предназначенные для фиксации во время землетрясений или ударов. Он взял два.
Без суеты, методично, как инженер, фиксирующий критический узел, он обмотал один ремень вокруг своей талии и прочного подлокотника кресла, затянул до боли, защелкнул карабин. Вторым ремнем пристегнул бедра к сиденью. Он не пытался связать руки – они еще были нужны для мониторинга. Он приковал туловище. Сделал себя пленником кресла, пленником станции, пленником своего последнего поста.
Почему? Не только чтобы физически не поддаться «зову» Колыбели, который мог усилиться. Это был символ. Добровольное заточение свидетеля. Он приковывал себя к Правде. К долгу донести ее до конца, даже если концом будет его собственное превращение на глазах у камер. Он сажал себя в клетку перед экранами Ада, чтобы не сбежать. Чтобы смотреть. Чтобы заставлять смотреть тех, кто, возможно, однажды получит этот сигнал. Это был акт немыслимой воли и абсолютного отчаяния. «Я остаюсь здесь,» – прошептал он, и это были его последние связные слова. Не имя. Не профессию. Констатация факта. Приговор.
Прикованный, Джекс уставился на экраны. Багровый, бело-голубой, оранжевый свет лился на его лицо, окрашивая его в цвета кошмара. Звуки – лепет Элиаса, рев планеты, визг растворяющихся тел – бились в его ушах.