Кровь стучала в висках, а руки била мелкая дрожь. Мне хотелось выть, кричать, разрушать. «Ковен хочет, чтобы я заняла место Тадди? Ворон действительно написал мне такие слова спустя день после его смерти?!»
– Я правильно понимаю, что письмо – это приказ, а не просьба? – мне удалось говорить относительно спокойно.
– Вы сами знаете, что наречённых ведьм и ведьмаков очень мало. А тех, кто окончил Академию так же блестяще, как вы, вообще нет, – с грустью ответил Джиованни. – Проклятия – опасный и сложный предмет. Мне кажется, у Ковена нет выбора.
– Поэтому они решили не оставлять выбора и мне? – спросила я. – Они хотят, чтобы я украла мечту у своего мёртвого брата?
– Эстер, я… – подобрать слова профессор так и не смог.
– Вы не могли бы оставить меня одну? – с трудом подавив волну гнева и проглотив рыдание, я посмотрела на Джиованни.
Во взгляде мужчины не было жалости, только мягкое сочувствие.
– Я бесконечно восхищаюсь вашей стойкостью, – тихо сказал он. – Но иногда слёзы и плечо, в которое их можно выплакать, действительно облегчают душу.
– Откуда вы знаете?
Мне хотелось, чтобы он ушёл. Мои слёзы за всю жизнь видел только один человек – Тадеуш.
– Он правда мёртв? Его нет? – наконец поняла я.
Ничего не говоря, Джиованни пересел на кушетку рядом со мной. Он вежливо держался на небольшом расстоянии, не касаясь. Я сама уткнулась лицом в его плечо, пачкая ткань синего плаща слезами.
– Он всю жизнь хотел преподавать! Но никогда не интересовался опасными экспериментами! Как это могло произойти?! – шептала я, захлёбываясь воздухом, который втягивала через рот слишком быстро.
– Вам всё расскажут по прибытии, – беспомощно отвечал профессор. – Я действительно знаю очень мало.
Вскоре слёзы иссякли, словно кто-то выключил их. Осталась лишь пустота.
– Эстер… У меня есть ещё одно письмо. Я боялся, что оно может сделать вам больнее, но всё же обязан отдать его.
Джиованни достал новый конверт, и почерк брата на нём снова выбил воздух из моих лёгких. Я бездумно смотрела на письмо до тех пор, пока профессор Калисто не поднялся на ноги.
– Мы скоро прибудем. Я буду прямо за дверью. Если что-то понадобится, просто позовите.
Мужчина вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Открыть конверт я решилась далеко не сразу и минут пять просто водила пальцем по немного неровным буквам: «Для Колючки». Тадеуш отказывался учиться каллиграфии и всегда писал так, как ему было удобно.
Надорвать уголок, достать письмо… Такие простые действия вдруг оказались непомерно сложными, и всё же я справилась с собой, развернув послание.
Я знала, что каждое слово в моей голове будет звучать голосом Тадди. Каждое слово будет убивать.
Я зажала рот ладонью, чтобы заглушить рыдания.
– Что, Тадди?! Что ты решил исследовать?
Разумеется, письмо не слышало моих вопросов. Тадеуш уже меня не слышал.
Одни и те же слова. Мои слова.
Я была уверена, что однажды именно Тадеуш получит такое письмо от меня. Я даже не задумывалась о том, какую боль оно причинило бы ему. А теперь у меня был ответ: все острые и удушающие чувства впивались в голову и в грудь, не давая думать, не позволяя даже до конца осознать произошедшее.
«Мы писали одинаковые письма…» – понимала я.
– Тадди, прости меня, – шёпот вырвался из груди с новым, уже почти беззвучным рыданием.
И когда в дверь каюты постучали, письмо в моих руках насквозь промокло от слёз. Нетвёрдым шагом я вышла в коридор дирижабля к профессору Калисто.
– Мы в Венеции, – сказал он, отводя взгляд от моего наверняка опухшего и покрасневшего лица.
– Я хочу увидеть его.
– Конечно, он в крипте Академии.
На этом разговор был исчерпан, и мы направились к выходу из дирижабля, уже на подходе к которому в нос ударил знакомый венецианский запах рыбы и тины.
– Профессор Калисто… – я вспомнила вопрос, который так и не удосужилась задать. – Лорду Кроу… кхм… Отцу уже сообщили?
– Да. Он прибыл в Венецию утром.
