— Ладно, я ничего не говорила о том, что влюблена в него или…
— Тебе и не нужно, это видно по твоим глазам, когда ты произносишь его имя, — мама улыбается. — Родственная душа — это человек, который послан нам, что бы направлять нас в жизни.
— В смысле «направлять нас»? Разве мы не должны провести с ними всю свою жизнь?
— Нет, милая, это человек, который меняет всю твою жизнь. Переворачивает ее вверх ногами. Он подобен огню, который невозможно укротить, который ощущается как рай, когда согревает тебя, и ад, когда поглощает тебя. Ты не можешь остаться с ними.
Мама всегда говорила о том, что папа был ее единственным, поэтому мне любопытно, почему она говорит что-то подобное.
— Но ты и папа...
Она сжимает губы и качает головой.
— Он мой спутник жизни. Не моя родственная душа. Летом после моего выпускного года, как раз перед тем, как мы с мамой вернулись в Рокфорд, я познакомилась с мальчиком по имени Фрэнки Хейвуд. — Уголки ее губ приподнимаются в ностальгической улыбке. — Он носил кожаную куртку, курил сигареты и слушал Элвиса Пресли — все, что заставляло мою мать съеживаться. О, я влюбилась в него сильно и быстро, и он разбил мне сердце.
— Тогда почему ты так странно улыбаешься, когда думаешь о нем?
— Он научил меня не доверять никому, постоять за себя, и научил меня ездить на мотоцикле, — мама смеется. — Без шлема.
— Ты ездила на мотоцикле? — Мне трудно себе это представить. Моя чопорная и правильная мать, которая боялась прокатиться на каруселях на ярмарке штата?
— Однажды, даже стоя на сиденье. — Она выглядит такой гордой этим. — Он подарил мне ту страстную любовь, которая долго длится.
— Ну, это отстой, мам. Теперь я буду с нетерпением этого ждать.
— Ты должна понять, моя дорогая, что любовь — это безопасность. Это то, что выходит за рамки физической потребности и желания. Страстная любовь подобна дикой розе — красивая и редкая, но когда срываешь её, она ранит. Сорвешь одну в своей жизни, и хотя ты всегда будешь помнить, как сладко она пахла, ты никогда не забудешь шрамы.
— Так… — Я отодвигаю стул от стола и хватаю сумочку. — Ты хочешь сказать, что Ной причинит мне боль?
— Я говорю тебе, что есть причина, по которой он в твоей жизни, и наслаждайся этим, пока можешь. Жизнь — это переживания, а не сожаления. — Она встает и берет меня за руку, когда мы выходим из ресторана. — Без сожалений.
Без сожалений.
Независимо от последствий, я не хочу сожалеть о том, что держалась от него подальше. Родственная душа, спутник жизни — это не имеет значения. Я хочу, чтобы мой первый шрам был от Ноя Грейсона.
Грузовик Джона исчез, когда я вернулся с поля, но машина Ханны припаркована прямо под дубом. Сгустились сумерки, остудив душный воздух, и кузнечики застрекотали в высокой траве. Загружаю полупустые банки из-под краски в кузов своего грузовика, стягиваю с себя промокшую от пота рубашку и швыряю туда же. В комнате Ханны зажигается свет, привлекая мое внимание как раз в тот момент, когда она проходит мимо окна в одной майке и нижнем белье. Она пританцовывает в своей комнате, более беззаботная, чем я когда-либо её видел. Девушка стоит спиной к окну и покачивает бедрами из стороны в сторону, напоминая танцевальное движение Шакиры. Затем хватает нижнюю часть своей рубашки и начинает поднимать ее через голову, и хотя я чертовски уверен, что должен отвести взгляд, я этого не делаю. Конечно, возможно, это делает меня абсолютным придурком, но я спал рядом с ней почти неделю и ничего не делал, только целовал ее. Как бы ни старался, мой член не позволяет мне отвести взгляд от этого окна. Ханна снимает рубашку, затем замирает и медленно оглядывается через плечо. Прямо на меня.
Мое сердце колотилось о ребра, потому что как, черт возьми, я собираюсь выйти из этого, не звуча как полный извращенец? Она медленно поворачивается, демонстративно уронив рубашку на пол. И вот она стоит перед окном обнаженная до пояса, не сводя с меня взгляд.
Хватаюсь одной рукой за заднюю дверь своего грузовика, моя челюсть, без сомнения, отвисла. Ханна наклоняется ближе к окну, на её губах появляется робкая улыбка и машет мне, прежде чем задернуть занавеску.
Черт.
Черт!
Провожу рукой по лицу, прежде чем оглянуться на дорогу. Я понятия не имею, куда делся Джон, но точно знаю, что Ханна там без рубашки, а мой член тверже бетона. Поправив его в штанах, поднимаюсь по ступенькам на крыльцо и стучу в дверь. Слышу топот ног по ступенькам. Ручка поворачивается. Когда Ханна открывает дверь, на ней нет ничего, кроме голубых шортиков.
— Привет, — говорит она улыбаясь.
Я сглатываю, пытаясь оторвать взгляд от ее груди и посмотреть ей в лицо.
— Ну, это лучшее приветствие. — Прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда вхожу внутрь, закрываю за собой дверь.
Обхватываю её лицо руками и нежно целую. Как только ее соски касаются моей обнаженной груди, я стону. Недели. Я хотел эту женщину уже несколько недель и не прикасался к ней. Я старался быть хорошим, старался делать все правильно, но, черт возьми, это больше, чем мужчина может вынести. Прикусываю зубами ее нижнюю губу.