— Черт возьми, Ханна. — Хватаю ее под колени и подхватываю на руки, неся вверх по лестнице, прямо в ее комнату.
Ногой захлопываю дверь, прежде чем уложить ее на кровать. Ее грудь вздымается, взгляд прикован ко мне. Скольжу руками по ее бокам к груди, прежде чем забраться на нее сверху. Она так хорошо чувствуется полуголой и подо мной. Ее кожа такая теплая и мягкая. Идеальная. Ханна заслуживает гораздо больше, чем я могу ей предложить, и я это знаю. Внутри меня разворачивается настоящая война с самим собой — что же мне делать?
— Я хочу тебя, — шепчет она, проводя пальцами по моей спине, словно читая мои мысли.
— Боже, я так сильно хочу тебя. С тех пор, как увидел, — выдыхаю я, наклоняясь и целуя ее грудь. — С тех пор, как я увидел тебя, я безумно хотел… — Медленно втягиваю сосок в рот, и она выгибается, откидывая голову на подушку. Тихий стон срывается с ее губ. — Тебя.
Ханна хватает мою руку и направляет между своих бедер.
— Прикоснись ко мне.
Мои внутренности сжимаются от волнения, когда скольжу пальцем под ее нижнее белье. Утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи и стону от того, насколько она влажная.
— Боже.
Ханна накрывает мою руку своей и сжимает ее. Я ласкаю её клитор, упиваясь тихим ахами, раздающимися между глубокими вдохами. Единственный способ, которым могу описать этот звук — чертовски великолепный. В этом гораздо больше, чем сексуальное желание, это я и она. Нам обоим необходимо быть ближе, чувствовать друг друга. Я глубоко целую ее, неистово, как будто она воздух, в котором я нуждаюсь, чтобы пережить следующие пять минут. Ханна хватает меня за запястье, сильнее прижимая мою руку к себе, в то время как шепчет мое имя снова и снова, другая ее рука цепляется за меня.
— О, боже... — выдыхает она, вжимаясь в матрас.
Поднимаю взгляд. Ее щеки пылают, а на лице играет едва заметная улыбка.
Она тянется, чтобы расстегнуть пуговицу на моих джинсах, и как раз в тот момент, когда тянет молнию вниз, я слышу, как снаружи хлопает дверца машины. Мое сердце замирает на несколько ударов, прежде чем меня захлестывает адреналин.
— Дерьмо, — выпаливает Ханна, слезая с кровати и ныряя под окно, хватая свою рубашку. Быстро натягивает её и выглядывает в окно. — Вот дерьмо! — Она оборачивается ко мне с побледневшим лицом. — Хорошо, это… — Она проводит рукой по лицу. — Ты не... мне уже двадцать, но это мой папа и...
Притягиваю её к себе в объятия и быстро целую.
— Я позвоню тебе.
Затем выскакиваю из ее комнаты и мчусь по коридору. Я буквально перепрыгиваю через перила на первую площадку, затем несусь вниз по лестнице, через кухню и через заднюю дверь, поймав сетчатую дверь, прежде чем она громко хлопнет. Спешу к шлангу и поворачиваю кран, ополаскивая руки водой.
— Ты сегодня припозднился, Ной, — говорит Джон, выходя из-за угла дома.
— Только что закончил.
— Немного скипидара поможет стереть это, — говорит он, глядя на краску на моем предплечье.
— Да… Обязательно воспользуюсь этим. — Закрываю кран и опускаю шланг. — Увидимся в четверг?
— Да, милостью Божьей. — Джон улыбается, прежде чем поднимается на крыльцо и исчезает внутри.
Чувствую себя дерьмово из-за того, что дурачился с его дочерью в его доме. Эта девушка начала внушать мне мораль…
— Твою мать! — Бенджи рыгнул, прежде чем нагнуться и поднять мешок с фасолью. — Ты прорезал недостаточно широкую дыру, Грейсон.
Смотрю на гигантскую дыру, вырезанную в фанере моей самодельной доски для Корнхола
— Ты, придурок, она огромная! На полдюйма шире, чем рекомендовано в статье Google.
— Может быть, её просто нужно украсить. — Бенджи перепрыгивает через забор во двор Старика.
— Что он делает? — спрашивает Тревор.
— Если бы я знал.
Бенджи смотрит на землю, поворачиваясь по кругу.
— Ищу аэрозольную краску.
— У него во дворе?
— Ты видел этот двор? Здесь полно всякого дерьма. — Он наклоняется и поднимает смятую банку из-под пива. — Это «Бад Лайт» образца восемьдесят четвертого года. И, — Бенджи хватает что-то еще, — ржавая банка кофе «Фолджерс», а еще... — Он пинает комок травы и вытаскивает грязный лифчик, который, похоже, подошел бы Долли Партон. — Наверное, старушки Дженкинс с какой-нибудь свингерской вечеринки в девяностых.
— Это отвратительно, — фыркаю я, скривив губы.
— Старушка Дженкинс была той ещё шлюшкой, — Тревор смеется. — Мой дед говорил о ней, когда впадал в маразм, и я имею в виду, что это было мерзко. Что-то о шаре предсказаний и «Спрайте».
— Это был не «Спрайт»! — Мы все подскакиваем, когда старик медленно выходит из-за одного из курятников. — Это были ириски «Меллер». В «Фокстроте» леди Дженкинс обычно звали Сластена. Этот джентльменский клуб научил девушек делать всевозможные трюки, которые заставляли краснеть от стыда «Ослиное шоу» в Тихуане.
— Что за «Ослиное шоу»? — Тревор хватает мешочек и швыряет в дырку в доске.