— Не надо! — Я отрицательно покачал головой. — Только не спрашивай его. Тебе лучше не знать.
— Что тебе нужно? Баллончик с краской? — спрашивает Старик.
— Ага.
— Там, в сарае есть кое-что. Ступай. Не стесняйся.
Бенджи направляется к сараю. Когда открывает дверь, оттуда выскакивает Марвин.
— Что ты там делал, Марвин? — спрашивает Старик, усмехаясь. — Пойдем, я принесу тебе твое любимое «Нэтти Лайт».
Тревор бросает в доску еще один мешочек с фасолью, попадая в дырку.
— Ты не должен съезжать отсюда, не старик, а золото, — он смеется. — Как Хью Хефнер из Рокфорда.
— Ага.
Смотрю на дом старика. Половина сайдинга оторвалась, и дом окружен кустами без листьев из-за того, что Марвин постоянно был пьяный в стельку. Это заставило меня задуматься.
Это не может быть моей жизнью вечно.
Впервые у меня действительно возникла серьезная мотивация убраться к чертовой матери из Рокфорда… и забрать Ханну с собой.
В кармане завибрировал телефон. Когда вытаскиваю, на экране тот же самый неизвестный номер.
— Что за хрень… — Подношу телефон к уху. — Да?
— Ной, это Брайс. Не вешай трубку.
— Слушай, чувак, это уже не смешно. Не знаю, чего ты пытаешься добиться, но просто оставь меня в покое. — Кладу трубку.
Тревор снова швыряет мешочек.
— Что такое? Какой-то придурок пытается продать тебе охранную систему?
— Нет, просто люди пытаются быть мудаками.
Трев пожимает плечами. Бенджи перепрыгивает обратно через забор, Марвин следует за ним. Он поднимает две банки красной аэрозольной краски, встряхивает их и подходит к одной из досок для Корнхола. В воздухе повисает облако красной пыли. Когда Бенджи отступает назад, то удовлетворённо кивает, указывая на большую, витиеватую букву «А».
— Вперед Алабама «Ролл-Тайд»!
К тому времени, как солнце село, Бенджи отключился в шезлонге, а Тревор пригласил Старика выпить пива, сказав, что хочет покопаться в мозгах ублюдка. Надеюсь, что это говорило пиво, не то чтобы я не восхищался Тревором за то, что он наконец-то обрел какую-то цель, но это же Старик...
Вытаскиваю из кармана телефон, достав пиво из холодильника, и сажусь на шлакоблок, служащий нижней ступенькой крыльца. От Ханны нет сообщений. Я знаю, что они повезли маму в Бирмингем, чтобы начать новое лечение, но я отстой во всем этом. Печатаю:
«Привет! Надеюсь, у тебя был хороший день».
И тут же удаляю. Что это за дерьмо такое? Конечно, у нее был плохой день. Положив локоть на колено, обхватываю голову руками и смотрю на экран, прежде чем напечатать просто:
«Я здесь, если нужен тебе. Всегда. Помни об этом».
Подношу пиво к губам и смотрю на тонкую полоску красного неба, уходящую вдаль за холмы. Цикады уже поют, громко жужжа в высоких соснах. Старик хихикает над чем-то. Я слишком поглощен своими мыслями, беспокоясь о том, что буду делать, когда мама Ханны умрет, как я смогу ей помочь. Потому что, хотя у меня никогда не умирал кто-то, кого я любил, я потерял любовь обоих моих родителей. Мертвый или живой, я знаю, что самое трудное в потере кого-то — это отпустить его.
— Все в порядке, мам?
Хватаю полотенце с края раковины и прижимаю к ее лбу.
Она качает головой, потом опирается локтем о край унитаза и обхватывает голову рукой. Пот выступил у нее на лбу. Глаза налиты кровью.
— Зачем я это делаю? — У неё такой хриплый голос.
Прежде чем сесть на край ванны, дотрагиваюсь до середины своей груди, пытаясь уменьшить боль и кладу руку ей на спину. Горло сжимается, но мне каким-то образом удается проглотить застрявший там комок. Что я могу сказать? Эти десять процентов выживания продолжают мелькать у меня в голове. В этот момент, когда она склонилась над унитазом, выглядя больнее, чем я когда-либо видела ее в своей жизни, это кажется бесконечно бессмысленным и эгоистичным. Неужели именно так она проведет остаток своей жизни? Больной. Не в состоянии наслаждаться ни одной чертовой вещью?
Десять процентов выживаемости, Ханна. Есть десять процентов, что она справится.
— Потому что ты боец, — шепчу я, сдерживая слезы. — И ты — моя мама.
Она берет меня за руку и крепко сжимает. Я подавляю сдавленное рыдание, которое угрожает вырваться из моего горла.
— Именно поэтому я и делаю это, Ханна. Не хочу оставлять тебя и Бо. Ещё нет…
Через час Бо и папа уложили ее в постель. Папа поцеловал маму в лоб и прошептал: «Я люблю тебя», после чего мы с Бо вышли из комнаты.
Беру его за руку, когда дверь за нами закрылась.
— Эй, — говорю я. — Идти сюда.
Вздохнув, он следует за мной в мою комнату, и я закрываю дверь.
— Что? — спрашивает он, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.
— Я просто... — В голове у меня все перемешалось.