Колымский эндшпиль полностью

– Так бы сразу и говорил, – отзывался я, а сам уже понимал – отчасти, может быть, по тому, что, описывая образ невесты, Антон избирал для глаголов изъявительное наклонение и настоящее время – то, чего он недосказывает: что нашлась уже особа, к которой он изъявляет настоящую склонность.

Однажды, уже в сентябре, во время переезда на стоянку, которая должна была стать последней, мы из кузова грузовика долго смотрели осеннее, цветное и дождливое, кино.

– Уже и домой охота, – заметил Леонид, – а глянешь на эту красу и подумаешь: успеется. Не спешите, ребята, на квартиры.

Покачивались перед нами и помалу отодвигались вдаль мокрые серые, в пёстрых, жёлтых с красным, пежинах, сопки, и не хватало сил свести с них глаз, и от холода не хотелось шевелиться, и чувствовал ты себя навек заворожённым. Леонида, недалеко ушедшего от нас с Антоном по возрасту, мы ощущали как сверстника, и вот – думал я – он сумел дать нам совет, какого от сверстника трудно было бы ожидать. Да, хоть и надоел за три месяца дикий быт и хочется уже тёплого дома, справиться с хандрой не так уж трудно. Надо только немного возвысить подбородок, чтобы приподнялся уровень, с которого наблюдаешь жизнь – и зрелища её начнут доставлять тебе особенное удовольствие именно оттого, что устал от полевых невзгод. Тогда найдёшь в себе что-то вроде удальства, и что-то будет дарить твоему духу даже удлинение невзгод, и твоя попытка ободрить тех, кому смыться в город невтерпёж, тоже твоему духу что-то даст.

Между тем Антон Леониду возразил:

– Это – если некуда спешить.

Спустя несколько дней главный геолог предложил Никицкому и мне задержаться на неделю и отработать ещё одну стоянку. Мы молчали: эта неделя отнималась от наших каникул. «Мы же просим, а не приказываем», – прибавил в свою очередь Леонид . Я поднял подбородок и согласился, и тогда Антон, вздохнув, согласился тоже – и я понял, что мне было легче, чем ему, потому что я не стремился никого увидеть поскорей.

Когда не было дождей, мы работали без выходных. Обыкновенно солнечным летним утром, после того как Леонид либо Андрей Петрович прокричали: «Подъём!», – я открывал глаза и встречал перед собой выдвигающуюся из спального мешка голову с всклокоченными волосами, мутный взгляд и видимо насильную улыбку. Из транзисторного радиоприёмника, висящего на дереве посреди лагеря, звучал утренний концерт по заявкам, всё – хорошие песни, от которых мутило из-за того, что хотелось спать. От молодой поварихи-сибирячки доносился зычный клич: «Кушать!», – и её вкусные каши со сна не хотелось есть до тошноты.

Нередко мы ходили в маршруты с Антоном вдвоём: например отбирать геохимические пробы. Мы накладывали в рюкзаки стиранные нами в Вершино-Рыбном мешочки и отправлялись выискивать на местности ложки, которые на карте едва отображались. По пути, для того чтобы быть уверенными в своём местоположении, нам приходилось часто озираться на окружающие вершины и отмерять расстояния шагами. Я считал тройками,– Никицкий парами. Мой способ был, на мой взгляд, менее хлопотным, но, вероятно, Антону троек и без того хватало. Ища малоприметного углубления в местности, мы старательно выглядывали его верную примету – утучнение растительности – и испытывали удовлетворение от встречи с ивовым кустом. Весьма часто, однако, в наших поисках мы не могли обойтись без творчества пуская вперёд геохимии алхимию, и, по-видимому, оба получали от этого удовольствие. Бог знает, какие невещественные тонкости служили нам тогда признаком того, что именно под этим камнем мы обнаружим искомую мелкую фракцию намытых водой отложений. Один из нас извлекал на свет серую, коричневую, белую грязь, нацепив её на клиновидный конец геологического молотка. Чаще это делал Антон, предоставляя мне записывать простым карандашом на квадратике крафтовой бумаги номер пробы. Я сворачивал квадратик трубочкой и засовывал её в мешочек, который Антон перед тем наполнил с молотка. Как бы сыра ни была проба, как бы ни размокала от соседства с ней бумага, впоследствии, после просушки, надпись всегда можно было разобрать. Завязав узлом на два бантика ленточки мешочка, я засим описывал в полевой книжке место взятия пробы, что-нибудь вроде: «Делювий. Мелкая фракция серого цвета». В духе Антона было подсказать: «Пиши: много комаров», – или: «На расстоянии полутора метров – заячий помёт», – и я записывал и это. «Какому дураку придёт в голову читать нашу полевую книжку», – рассуждали мы с ним, и совесть наша была спокойна, потому что, в конце концов, и комары были, и помёт. Если же какое-нибудь насекомое оказывалось расплющенным меж страниц, Антон его не соскребал.

– Пускай получат наглядное представление о том, кто тут живёт.