Сурочкин был завзятый ценитель шутки. Ничто, что было бы хоть чуточку смешно, не проходило мимо его внимания. Даже в самом плоском, на мой взгляд, анекдоте, после того как с помощью своей нежёлчной улыбки Георгий Павлович его неизъяснимо перелицевал, плоскости становилось не видно, а соль оставалась.
«Соэршенно» была одной из его любимых былей. На некоем техническом совете один из присутствующих специалистов, будучи спрошен, каково его мнение о докладе коллеги, встал и провозгласил: «Соэршенно! Соэршенно! Соэршенно!» После чего сел, и никто так и не уразумел, согласен он с докладчиком или нет.
– Нет, нет! Это – не вариант! – поспешно произнёс Андрей Петрович.
– Ну, может, всё-таки подумаете? – спросила Наташа.
– И думать не буду. Есть производственная необходимость.
Наташа примолкла, а Антон заметил:
– Знакомая система.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Андрей Петрович.
– Армейская. Виктор подтвердит.
Виктор, однако, курил папиросу и, чуть-чуть усмехаясь, безмолвствовал.
– Система такая, какая надо, – сказал Андрей Петрович.
– Кому надо?
– Не кому, а чему: геологии.
– Так, наоборот, для геологии ещё лучше было бы, если бы Наташа свой кругозор расширила.
– Довольно. Если ты хочешь со мной поспорить, давай обсудим границы между девоном и карбоном4. Полезней для тебя и для геологии было бы тебе заняться этими системами!
– Я спорить не собираюсь.
– Ты не собираешься – ты споришь!
Никицкий замолчал, а когда мы ушли в свою палатку, достал из рюкзака «Моонзунд» и стал его читать. Прошло несколько минут, и от его нар донёсся знакомый трескучий смех.
Антон зачитал отрывок, который ничуть не показался мне забавным, и воскликнул:
– Кажется, так же зд
По разным надобностям Виктор ещё не раз приезжал в расположение нашего отряда. Он обладал скромностью и добродушным, философически устойчивым нравом. Я для себя не мог прояснить этого человека, с Антоном же они скоро сошлись на почве армейских воспоминаний.
– Я Наташеньку полюбил, и это – на всю жизнь, – между прочим признавался нам Виктор. – Тем более что я, может, ей ребёнка сделал. Если бы не это, то кто знает, как бы вышло, но теперь – уже всё.
Между тем я заметил, что Наташа каждый раз провожает Виктора без грусти и что смешливое расположение её не зависит от его присутствия в нашем лагере. Поначалу мне казалось это странным, ибо влюблённые, по моим понятиям, должны были друг по другу тосковать. Виктор также не горевал на проводах, и вскоре я догадался, что недолгая разлука чем-то своим особенным ценна для них так же, как нечастые встречи.
Они с Наташею, бывало, посидят с обществом у костра, поглядывая друг на друга не чаще, чем на других, потом встанут разом и отойдут в сторону метров за сто. Там они устроятся на поваленном дереве, и не заметно, что бы они ещё на кого-то, кроме как друг на друга, поглядели. Наташа обычно сидела на стволе, как на коне верхом, а Виктор умащивался как-нибудь полусидя, опираясь на ствол спиной и локтями. Я поглядывал на него краем глаза: кисти его рук расслабленно свисали, ветерок пошевеливал кудри. Видно было, как мало произносит он слов. Я думал: «Что она видит в нём такого, чего не видно мне?» – и догадывался, что это должно было быть то, чего во мне нет.
Через длинное через короткое ли время Никицкого с каким-то поручением отправили на машине с Валерой в тот отряд, где работал Виктор. Оттуда Антон вернулся сумрачный. Я спросил, в чём дело – он отговорился. Когда же к нам в очередной раз приехал Виктор, я не обнаружил в Антоне и следа прежней охоты с ним беседовать.
Я спросил:
– Вы с Витей не поссорились?
– С чего бы.
– И всё-таки?
– Не хотелось тебе говорить… Баба у него ещё одна есть – в том отряде.
– Какая баба?
– Какая, какая!.. Не знаешь, что такое баба?
– Откуда она взялась?
– Шут их знает, откуда они берутся. Местная. Повариха.
Виктор продолжал знаться с Наташей как ни в чём не бывало, взирая при этом на всё вокруг с обычной безмятежностью, и я спрашивал Антона:
– Как он не боится, что кто-нибудь Наташе сообщит?
– Ты бы стал? (Я помотал головой) Вот и большинство так. Эти ребята – неплохие психологи. Хотя, конечно, риск есть. Ну, а нам приходится быть неплохими лицедеями.
Я много дурачился в обществе Никицкого. Кажется, чем глупее я себя изображал, тем больший имел успех. Мне легко было насмешить Антона объясняя попросту то, что сложно. Например, когда однажды речь зашла о Вселенной, я быстренько сделал предположение, что она получилась из шара, который лопнул и разлетелся на куски (а о гипотезе Большого Взрыва мы тогда ещё не слыхали).
– Ты так считаешь? – спросил Антон колеблющимся голосом.
– Да, – ответил я важно, и грудь его сотряслась от смеха.
Смешным я бывал для него и тогда, когда, умудрив лицо, усложнял простое. Как-то раз посреди маршрута выяснилось, что я забыл перед выходом из лагеря пополнить запас пробных мешочков. Антон поручил мне, а я забыл – и вот оставалось ещё взять полтора десятка проб, а класть их было не во что.
День был нехолодный, и я сказал:
– Порву свою рубаху.
Антон глянул на мой ворот и возразил:
– Она же у тебя почти новая.
