Также вдвоём мы «ходили по воду» – так Антону нравилось называть отбор гидрохимических проб. Мы укладывали в рюкзаки пустые полиэтиленовые бутыли, большие и малые, и отправлялись разыскивать водотоки на указанных нам склонах сопок. Предварить алхимией гидрохимию тоже бывало полезным, но случалось, что, облазав участок вдоль и поперёк, мы, пожалуй, могли бы заполнить небольшой бутылёк нашим потом, а воды так и не находилось. Иногда слышно было, как она журчит под камнями, где-то внутри горы. Мы пытались тогда разбирать камни, но журчание, казалось, всё время отодвигалось от нас на б
– Мы – как два Тантала, – замечал Антон.
– Мы – буквально, а вообще, люди все на них похожи, – отвечал я.
– Разве?
– Говорят, радости уходят, когда до них добираешься.
– Чего-чего? Куда это они уходят?
– Так говорят. Может, что-то неожиданное случается или открывается обстоятельство, о котором не знал.
– Не знаю, не знаю, от меня они никуда не уходят…
Тяжело бывало идти с рюкзаком, полным воды – да ещё она закручивала тебя, чуть повернёшься, – но куда тяжелее было возвращаться в лагерь с пустой тарой. После того как мы исчерпывали все силы на тщетный розыск ключа, их уже не оставалось на то, чтобы выдержать укоризну в глазах Леонида и Андрея Петровича. Мы тогда брали пробу в ближайшем, какой нам удавалось обнаружить, от заданного участка источнике. Её у нас принимали без вдохновения. Андрей Петрович, глядя на нас своим тёмным отвлечённо-нежным взглядом, заявлял:
– Не нашли? Что, пойти мне завтра туда самому и найти?!
Потом он добавлял: «Ну, ладно…» – а если бы мы не очень уместной воды не принесли, то неизвестно, тогда что бы он добавил.
Зато для чаёвки нам всегда удавалось найти родничок. Если ручей был достаточных размеров и глыбами в нём была огорожена некоторая запруда, то мы принимали струящуюся холодную ванну. Обсыхая у костра, на солнце, на ветерке, мы пили горячий чай с печеньем и разговаривали.
Нередко обсуждали мы непонятную для нас личность главного геолога. Он едва ли не мелочно следил за тем, как налажен полевой обиход подчинённых, готов был отказаться в их пользу от куска еды, отдать любому свою вещь, если тот в ней нуждался, и был нетерпим, если они выполняли рабочее задание неправильным, по его мнению, образом. Взор почти нежный; слабость голоса такая, что жилам горла приходилось зримо напрячься для того, чтобы издать звук обычной для беседы громкости; предупредительность в повседневном общении – всё это тогда уходило. Лицо Красилова мгновенно и неровно покрывалось краской, делая упрёки, он возвышал голос, звучавший тогда резко и тонко. Для того чтобы избавить слух от этих частот, чуть ли не все, за исключением Леонида, готовы были сделать чуть ли не всё так, как хочет Андрей Петрович, даже если это представлялось им не совсем разумным. Только хладнокровный Леонид мог возразить: «Нет, надо укоротить маршрут, иначе они не успеют вернуться засветло», – или: «Нет, я не могу позволить им пройти по этому месту: там слишком круто» – и главный геолог отступал.
Как Антон, так и я, оба мы не могли не признать в Красилове лучшего из специалистов, каких нам довелось к тому времени повстречать. Он был сведущ в различных геологических дисциплинах, но главное, обладал настойчивостью мысли. Над какой-либо загадкой, которую вдруг ставила перед ним геология, он думал изо дня в день столько времени, сколько надобилось для того, чтобы её разрешить. Рассуждения его не были красноречивы, но силой своего желания познать он властно вовлекал в них не взирая на лица и преопытного коллегу, и студента, который был ещё мало чему учён.
Студентом таким чаще всего бывал Никицкий.
Однажды один из геологов – его звали Сурочкин Георгий Павлович – рассказал:
– Когда я преподавал, то вот что заметил принимая экзамены у студентов. Присаживается ко мне девочка, отличница. Всё гладко рассказывает, на все вопросы отвечает – непонятно, к чему и придраться. Ставишь «пять», но как-то без удовольствия. А потом садится мальчик. Троек в зачётке полно, тут название забыл, там плавает – видно, что тему только пробегал глазами – но!.. После десятиминутного разговора ты понимаешь, что перед тобой сидит законченный, самостоятельно мыслящий геолог! Ну и для своего удовольствия четвёрку ему натягиваешь. Наблюдал ты такое, Андрей Петрович?
Я был уверен, что те, кто слышал эту басню, все, кроме Антона, восприняли её как похвалу на его счёт, поскольку им не было дела до его зачётной книжки, и что сам он из-за этой книжки похвалы не разглядел.
– Возможно, – отвечал Андрей Петрович, и из такой краткости я вывел для себя, что негеологические наблюдения представляются ему пустяками.
– Но есть женщины, за которыми и мужчинам трудно угнаться. Лариса наша такая. Согласен, Андрей Петрович?
Лариса, молодая худенькая геологиня, была начальником того отряда, где работали студентки из Москвы.
– Возможно, – опять оказывался краток главный геолог.
