С другой стороны, ты понимал, что видишь перед собой дряхлеющего мужчину, который добился уже многих целей и не ставит новых. Внимание которого уже не хочет ни на чём по-настоящему закрепляться. Остроумие которого всё больше походит на словоблудие. Который делает дело отчасти по привычке, отчасти для того, чтобы цепляться за него в жизни, как утопающему – за соломину. Который не может уже ни огорчиться чем-либо, ни чему-либо обрадоваться на полную катушку. Который мало что – и всё меньше – в жизни воспринимает всерьёз и почти надо всем потешается – но и потешается вхолостую, без настоящего остроумия и без смысла. Не трясущиеся пальцы, не горбатая спина – но вот такая утеря серьёзности вдруг ужасала меня в стариках. «Нет, я таким не буду», – зарекался я и тотчас понимал, что и они не хотели быть такими и всё-таки становились незаметно для себя.
Настал день нашего возвращения в Вершино-Рыбное. С осенними дождями слякоти на его улицах прибавилось, но зато совсем не стало страху: слякоть стала холодной, и свиньи отказывались в ней валяться. Отряд, в котором работали студентки, приехал на день раньше, чем наш. Они встретили нас с оживлением, и сейчас же было условлено отмечать, снова у костра, окончание полевого сезона. Отбытие девушек в Красноярск было назначено на следующий день, наше с Никицким – на день позже.
Расположились мы с Антоном опять в доме тёти Маруси, но за хозяйку теперь выступала её сестра. Тётя Маруся находилась в больнице в Красноярске.
– Что-то серьёзное? – спросил Антон.
– Ой, не знаю. Разве по пустяку в город пошлют? Маруся сказала просить вас, как приедете, крышу в одном месте подлатать.
Сестра подвела нас к стене и дала пощупать влажные обои.
– Рубероид есть?
– В сарае. А я вам молочка принесу.
Мы отыскали на дворе длинную лестницу, поменяли в ней несколько сгнивших перекладин и слазали на крышу.
Рубероид на скатах там и сям топорщился струпьями, и Антон сказал:
– По-хорошему, тут всё перекрывать надо. Но у нас нет времени – прости, тётя Маруся. Я думаю, пока будет достаточно две полосы поменять.
– Ты умеешь?
– Кто был в армии, тот умеет всё. Ладно, завтра.
В камералке мы взяли у Леонида по двадцать рублей в аванс, зашли в магазин и купили чайную наливку. Шоколаду «Пикантного» в тот раз в продаже не оказалось. Потом мы прошли к книжному – он предлагал для чтения только навешенный на дверь листок с объявлением «В отпуске до 3-го октября».
– Всё не так, как летом, – заметил Антон. – Но главное всё-таки на месте.
– Что главное?
Антон засмеялся:
– Наливки: и в прямом и в переносном смысле.
Почти смерклось, когда мы зашли за Светой и её подругой.
– А где Наташа? – спросил я.
– Она не придёт, – ответила Света.
– Почему? – спросил Никицкий.
– Не хочет, – сказала Вика.
– Жаль.
Света проговорила:
– Сознаюсь, я два месяца мечтала о том, как ты нам в сентябре на гитаре поиграешь.
– Поиграем, конечно, – сказал Антон. – Сева, а сходил бы ты за Наташей? Мы будем на старом месте.
– Не пойдёт она, – возразила подруга.
– Может пойти, если Сева попросит.
– Антон, с чего ты взял? – спросил я.
– Будь ласка, сходи.
– Где её искать?
– В камералке, – сказала подруга.
На пути мне встретился Леонид.
Я спросил:
– Наташа в камералке?
– Да. Постой-ка. Будьте готовы к тому, что Красилов даст Никицкому отрицательную характеристику.
–Почему!?
– Проявлял самодеятельность, сопротивлялся указаниям руководителей… Я буду возражать, но последнее слово – за главным геологом.
– С двойкой за практику Антона отчислят! Тогда пускай и мне такую же характеристику даёт! Мы с Антоном всегда были заодно!
– Не лезь в бутылку, – буркнул Леонид в сивые усы и продолжил, как молодая цапля, переноситься через грязь.
Возмущённый, я должен был постоять несколько минут на улице под окнами камералки, чтобы ровнее задышать. Мне видна была Наташа, одна в освещённом помещении. Она сидела за столом боком ко мне, подбородок на кулаке, не двигаясь.
Войдя, я сказал:
– Наташа, что ты тут делаешь? Пойдём, посидим, как тогда.
В кулаке Наташином, оказывается, был платок, и она промокнула им глаза.
– Что-то случилось? – спросил я.
– Что случилось, то случилось уже давно. А я только узнала.
– Тебя там всем не хватает!
– Да, я бы тоже на твоём месте не приставала с расспросами. Скажи, тебя девушки бросали?
Я пожал плечами.
– Значит, у тебя всё впереди, – сказала Наташа и встала. – Пошли, зря, что ли, ты сюда таскался. Если когда-нибудь захочешь поверить красивым глазам, вспомни меня.
Она надела сапоги, ватник, и мы вышли во тьму под редкие фонари, матово отсвечивающие на шероховатой топи.
По пути я спросил:
– Ты имела в виду Виктора?
– Как ты догадался! Но это дело моё, а на твоём месте я бы держала нейтралитет.
Почему – думал я между тем – Антон решил, что я смогу привести Наташу? Значит, есть во мне что-то, что пригодно для таких дел – возможно, это то, чего в Викторе нет совсем, может, вкус к чернике?
Вскоре мы увидели вдалеке ярко-рыжее переливчатое пятно и пошли на него.
На подходе к костру я сказал: «Нейтралитета нет», – и в это время нас заметила Светлана и хрипло произнесла: «Ура».
