Пялятся на часы.
В воде дороги чисты.
Долго лило – острые струи мелькали.
Когда завершится ливень, останутся лишь глаза – как монетки мелкие.
Останется ложь.
Подумай – стоит стараться?
Вороны – черные.
Вороны эти ученые –
у ФБР на службе.
Вороны – иностранцы, все это очень сложно.
Лица манили, но я обманул их –
я из автобуса выпрыгнул.
Один. На ходу. Без денег.
Там, среди дымных выхлопов, таксист-бездельник поверх газеты измятой прошил меня взглядом, глянул – словно сглодал.
Я – ошалевший, измотанный.
Кану, как камень.
Сверху – соседка.
Ушлая старая стерва, седина – на пробор…
Ее электроприбор жрет свет моей лампы, мне уже трудно писать.
Мне подарили пса:
пятнистые лапы –
да радиопередатчик, вживленный в нос.
Мистика.
Прямо с моста я столкнул пса вниз –
на двадцать шесть пролетов…
Вот, написал про это.
(Ну-ка, назад, проклятый!
Живо – назад!
Я видел высоких людей –
гляди, больше не будет проколов.)
В закусочной пол пел старые блюзы-хиты.
Официантка – хитра:
твердит, что бифштекс солили.
Да мне ли не знать стрихнина!
Горький тропический запах не заглушить горчицей, но – притуши-ка запал, стоит ли горячиться?
От горизонта, от гор ночью пришел огонь.
Видишь, как дым – нимбом –
сереет в небе?
Ночью все мысли смяты, то ли это!
Кто-то безликий – смутный –
по трубам отстойника столько плыл к моему туалету…
Слушал мои разговоры сквозь тонкие стены –
стены вращали ушами, стены дышали, стены давили стоны.
Видишь – следы рук фаянс испачкали белый?
Время стянулось в круг, все это вправду было…
День переходит в вечер, красным горит по сгибу.
Мне позвонят –
я уже не отвечу.
Не телефон – гибель!
Бог посылал грозы –
люди швыряли грязью.
Грязью залили землю, больше – ни солнца, ни зелени, лишь крики боли.
Они научились врываться, у них – винтовки да рации.
У них – ни заминки в речи, им объясняют врачи, как будет эффектнее трахаться.
Прикинь, как сладко:
в лекарствах у них – кислотка, в лечебных свечках – «снежок».
Кто там, с ножом, рвется – прогнать солнце?
Пусть только сунется!
Дорога моя – все уже, дела – не в лад.
Я облекаюсь в лед, не помню – я говорил уже?
Лед ослепляет подлые инфраскопы, слежка выходит за скобки…
Вот – наклонилось к закату индейское лето.
Произношу заклятья, ношу амулеты.
Золою засыпаны залы.
Вы полагаете – взяли?
К черту!
Я ж вас прикончу в секунду.
Я ж вас пошлю за черту –
четко!
Любовь моя, будешь кофе?
…Небо – как кафель, моя усмешка – как грим…
Нет у меня в ходу ни имени, ни выхода и ни входа.
Кто-то стоит, согретый горечью сигареты.
Не помню – я говорил?
От Хорликовского университета в Питтсбурге до озера Каскейд – сорок миль, и хотя в октябре в этих местах темнеет рано, а они сумели выехать только в шесть, небо, когда они добрались туда, было еще светлым. Приехали они в «камаро» Дийка. Дийк, когда бывал трезв, не тратил времени зря. А когда выпивал пару пива, «камаро» у него только что не разговаривал.
Не успел он затормозить машину у штакетника между автостоянкой и пляжем, как уже выскочил наружу, стягивая рубашку. Его взгляд шарил по воде, высматривая плот. Рэнди выбрался с переднего сиденья – не очень охотно. Конечно, идея принадлежала ему, но он никак не ожидал, что Дийк отнесется к ней серьезно. На заднем сиденье зашевелились девушки, готовясь вылезти.
Взгляд Дийка беспокойно шарил по воде, его глаза двигались справа налево, слева направо («Глаза снайпера», – тревожно подумал Рэнди) и вдруг сфокусировались.
– Вот он! – крикнул Дийк, хлопая ладонью по капоту «камаро». – Как ты и сказал, Рэнди! Черт! Кто последний, тот тухлятина!
– Дийк, – начал Рэнди, поправляя очки, но этим он и ограничился, так как Дийк уже перемахнул через штакетник и бежал по пляжу, ни разу не оглянувшись на Рэнди, или Рейчел, или Лаверн, но смотря только на плот, стоявший на якоре ярдах в пятидесяти от берега.
Рэнди оглянулся, словно собираясь извиниться перед девушками, что втянул их в это, но они глядели только на Дийка. Ну, пусть Рейчел, Рейчел же девушка Дийка, но на него смотрела и Лаверн – вот почему в Рэнди вспыхнула ревность, заставившая его действовать. Он стащил с себя рубашку, швырнул ее рядом с рубашкой Дийка и перепрыгнул через штакетник.
– Рэнди! – позвала Лаверн, а он только махнул рукой вперед в серых октябрьских сумерках, приглашая взять с него пример и злясь на себя за это: она ведь заколебалась и, возможно, предпочла бы не продолжать. План искупаться в октябре среди полного безлюдья перестал быть просто хохмой, родившейся среди приятной болтовни в ярко освещенных комнатах, которые он делил с Дийком. Лаверн ему нравилась, но Дийк был притягательнее. И черт его побери, если она не готова лечь под Дийка, и черт его возьми, тут можно озлиться.
