Локоть живет на так называемом черном ходу, который расположен в самом дальнем конце двора. Здесь расселены самые старые и дряхлые. Здесь пахнет сыростью, здесь зябко даже в теплый день. Представляю, каково тут зимой! И обстановка самая убогая — стол, табуретка, в углу на стене потускневшее распятие с чуть теплящейся лампадкой, под ним деревянная скамья для спанья. Изможденная болями, жалкая, неухоженная, лежит Локоть под своей иконой, с которой неподвижными незрячими глазами смотрит вездесущий, всевидящий и всемилостивейший. Сорок лет назад пришла Локоть в монастырь — молодой и цветущей. Тяжелую, не женскую работу поручили ей — стругать дышла для повозок. И вот она протрудилась сорок лет, не жалея сил, не покладая рук во славу божию.
— За что караешь, господи? — с тоской шепчет больная. — Услышь, господи, молитвы мои… Утоли страдания мои…
— Есть у вас болеутоляющее? — ласково спрашивает врач. Нет, никаких лекарств на столе нет, ничего, кроме кружки с водой и куска хлеба.
— А чего же вы не покушали, сестрица? — с напускной заботливостью суетится матушкина секретарша Евдокия.
— Мне бы кашки манной, — стонет больная, — хлеб-то не проходит.
— Будет и кашка, — поспешно кивает головой секретарша. — Что бы пораньше-то сказать…
Старуха горестно вздыхает, и врач прекрасно понимает, что этой манки умирающая дождется так же, как манны с неба…
Но зато — по неписаной монастырской традиции — не успеет еще остыть ее тело, как в келью, в которую месяцами никто не заходил, ворвутся доверенные настоятельницы. Жадные руки тщательно обыщут тряпье покойницы, перероют перья в подушке, перетрясут солому в матрасе. А вдруг она перехитрила их всех и припрятала сокровища?
Многим памятна история старицы Сергии. Как и Локоть, она долго страдала тяжким недугом. Впрочем, матушка-настоятельница Магдалина не удосужилась даже ни разу справиться о здоровье болящей рабы божьей. Зато едва Сергия отдала богу душу, матушка незамедлительно пожаловала в келью.
— Где старухин золотой крест? — набросилась она на послушницу Нимфадору, которая жила в одной келье с Сергией.
— Не видела я никакого креста, бог свидетель! — Нимфадора даже побледнела со страху.
— Ты его украла! — Настоятельница была вне себя от гнева. — Говори, негодница, куда ты его запрятала?!
Нимфадора бросилась на колени:
— Не гневайтесь, матушка! Не брала я того креста. Видит бог, не брала!
— До тех пор пока не принесешь и не передашь лично мне в руки золотого креста, запрещаю ходить в трапезную! — приказала матушка.
— Но ведь я же умру с голоду! — ужаснулась Нимфадора.
— Принесешь крест, так не умрешь. — И настоятельница так хлопнула дверью, что тоненькое пламя в лампадке покачнулось и погасло.
Нимфадора, конечно, умерла бы с голоду, если бы не старая монахиня Зинаида. Зинаида, вопреки строгому приказу матушки, украдкой совала ей остатки еды, которые ей удавалось пронести из трапезной. Так шли дни. Настоятельница с удивлением узнавала, что Нимфадора все еще жива. И тогда у матушки вспыхнуло подозрение — не иначе как кто-то смеет снабжать наказанную ею послушницу хлебом насущным. Приказала проследить. Зинаиду схватили с поличным — куском черствого хлеба и кружкой кипятку. Рассвирепевшая настоятельница приказала тот же час выкинуть Зинаидины вещи из кельи…
Теперь уже больше никто не осмеливался нарушить запрет. К келье, где лежала Нимфадора, боялись даже близко подходить. Ее избегали как зачумленного места, хотя втайне сестры во Христе и жалели свою наказанную сестру и молили бога, чтобы сжалился он над нею и даровал быструю смерть…
…Нимфадора умирала заживо в своей узкой, так похожей на гроб келье. Она выплакала все слезы. У нее не было больше ни сил, ни желания молиться, ни надежды быть услышанной богом. Она кляла себя за то, что пришла в монастырь. Она была тогда молодая, кровь с молоком. И сейчас она еще далеко не стара, а выглядит, как настоящая старуха. Голод совсем иссушил ее. И тогда она решилась — написала епископу смиренную жалобу. Письмецо дошло до епископа, и ему был немедленно дан ход — жалобу переслали по назначению… то есть настоятельнице.
Ночью в келью, где в полузабытьи лежала ослабевшая Нимфадора, ворвалась настоятельница со своими приближенными.
— Свяжите ее, — потребовала она. — Разве вы не видите — бог лишил ее рассудка.
Собрав последние силы, Нимфадора вырвалась как была, в одной рубашке, и босая бросилась прочь из кельи.
— Держите ее, она же сошла с ума! — услышала она в спину крик настоятельницы. И это было последнее, что она слышала в монастыре. Мимо опешившей привратницы Нимфадора проскочила в калитку…
А вскоре стало известно, что старица Сергия, также немало претерпевшая обид на своем монастырском веку, пожелала еще до своей смерти подарить принадлежащий ей золотой крест другой обители…
Я вспомнила об этой истории в келье больной Локоть.
Впрочем, маловероятно, чтобы этой несчастной было что завещать и дарить — на алтарь обители она принесла все, что имела, даже жизнь…
…Между тем во дворе матушка нетерпеливо поджидала, когда отбудут незваные гости.
