С любопытством осматриваюсь. Над входной аркой висит миниатюрная модель лавры. Когда-то здесь наверняка зажигали свечу. Теперь вкручена электрическая лампочка. Почему бы, в самом деле, и церкви не попользоваться цивилизацией?
— Первый раз, видно? — окликает меня кто-то сзади.
— Первый, — отвечаю я и оборачиваюсь.
Передо мной женщина лет сорока. Худое лицо без кровинки, глаза глубоко запали.
— Пойдем-ка для начала в собор. — Она приглашает меня с видом опытного гида. — Я ведь здесь все порядки изучила.
Как выяснилось, Анна Андреевна бродит возле лавры уже целых два года. Бросила в Казани и комнату и работу — духовной пищи ради.
— Ну, а как обстоит дело с телесной? — интересуюсь я.
— Бог даст день, бог даст и пищу. «Молитеся и услышаны будете». — В голосе моей новой знакомой прозвучала, видимо вошедшая в привычку, покорность.
Однако похоже, что всевышний не очень-то благосклонно взирает на свою преданную, всем для него пожертвовавшую рабу — уж слишком поношенное, старенькое пальтецо болтается на ее исхудавшей фигуре.
— Да ведь я не одна у бога, — как бы проследив ход моих мыслей, женщина спешит оправдать всеблагого. — Много нас, таких-то. В одном Почаеве наберется… — И она задумывается, прикидывая, сколько же наберется здесь тех, кто ходит под богом, кушает что бог послал, и если повезет, то твердит, что бог отметил, а если не повезет, то смиренно крестится: дескать, бог наказал.
Рядом с нами ползут в гору, тяжело отдуваясь, старухи лет от шестидесяти до ста. Помоложе встречаются редко.
— Да идем же, — сердито тянет за руку мальчишку толстуха в темном платье с разводами.
— Каждый раз так-то, — вздыхает моя провожатая. — Левой рукой неслуха держать приходится, а то как мать креститься начнет, так сынок тикать норовит.
Перед упирающимся хлопчиком вырастают вдруг двое сверстников в красных галстуках:
— Никак, ты в церковь собрался? Знаешь, Клюдкин, там наш завуч срочно с тобой побеседовать хочет. — Они кивают на домик с табличкой «Штаб народной дружины». — А вы, мамаша, идите себе куда хотите.
Мамаша нехотя разжимает руку. Клюдкин, не теряя времени, вприпрыжку бежит к штабу, — видно, рад-радешенек, что пионерский патруль задержал его…
— Хорошо, я своего в Казани оставила, — поджимает губы Анна Андреевна. — А то ведь небось в мое материнское воспитание тоже вмешались бы…
В соборе деловито хозяйничают монахи: служат службу, исповедуют, дают приложиться к иконе, торгуют иконками, пишут памятки…
Возле «стопы божьей матери» толпится кучка народу. Специально приставленный к этому месту блюститель стопы дает жаждущим приложиться и скупо отцеживает в пузырьки аптекарские дозы святой воды. По мере того как наполняются бутылочки, наполняется серебряными монетами и стоящий тут же поднос.
Множеством различных чудес изобилуют анналы монастырской истории. Но стопа — это чудо номер один. Первым насельникам чудеса были необходимы как хлеб насущный — без них в этом далеком уголке они рисковали остаться ни с чем. Прослышали они, что при других церквах уже обзавелись чудесным реквизитом — где насобирали в посудинку слезы Марии Магдалины, где выставили перо из крыла архангела Гавриила, где челюсть осла, на котором Христос въехал в Иерусалим. Долго старались почаевские монахи выдумать такое, чтобы не попасть впросак. Ведь от несогласованности происходили ужасные конфузы — насчитывалось уже десять голов Иоанна Крестителя, у святой Анны оказалось шесть рук, а Андрей Первозванный был о пяти туловищах…
И монахи остановились на стопе. Так родился миф, будто спустилась на их Почаевскую гору сама божья матерь, ступнула на скалу и оставила след правой ступни. И брызнул из-под нее цельбоносный ручеек…
Монахи широко оповестили, что, приложив уста свои к той стопе и испив водицы из того источника, можно избавиться от любой хворобы и многих грехов. Однако вскоре изобретателей чуда постиг удар — источник иссяк. Вот тогда-то и был подведен к стопе скрытый резервуар, по которому как ни в чем не бывало продолжала течь вода уже просто из колодца.
Вот и сейчас монахи-хозяева бойко торгуют «святой» водопроводной водой…
Подхожу к длинному, наподобие прилавка, столу, где стоят штук 20 чернильниц-невыливаек. Верующие старательно вписывают имена на крохотные листочки бумаги. Монах скучным голосом консультирует: «Записывайте только самых близких. Всех прочих бог помянет сам. Он их знает…» Привычным жестом он смахивает исписанные бумажки в мешок, а деньги, аккуратно пересчитав, прячет в ящик стола.
— А вечное поминовение сколько стоит? — допытывается сухонькая старушка.
— Десять рублей, — отзывается продавец в рясе.
— Новыми? — ужасается старушка.
— Конечно, новыми, — говорит монах и отворачивается — его опытному глазу сразу видно, что такая сумма старой не по карману.
— Ну, мне не к спеху, — развязывая платочек с деньгами, вздыхает старушка, — запишу пока во здравие. А уж как стану помирать, накажу племяннице, чтоб козу мою продала…
Андреевна хватает меня за руки:
