— А знаешь, Яковлевна, прежде чем к такому-то святому делу приступать, тебе исповедаться надо. Ты из дому-то давно? Почитай месяц уж у исповеди не была, а?
— Месяц — это уж точно, — киваю я.
Надо сказать, что при этом я не слишком кривлю душой. Недавно, будучи с группой журналистов в самом большом в мире соборе, соборе святого Петра в Ватикане, мы заинтересовались, как происходит исповедь. Оказалось, что в соборе святого Петра имеется несколько исповедален, внутри которых сидят ксендзы. Исповедующийся должен стать на колени и сообщить снаружи в узкую прорезь о своих прегрешениях.
Здесь, в Почаевском храме, все происходило несколько иначе.
Пристраиваюсь к жаждущим искупить свои грехи. «Искупить грехи» — выражение как нельзя более точное: за исповедь надо платить. Каждый по очереди взбирается по лесенке, ведущей к открытой беседочке — исповедальне. Здесь восседает тот, кто, как метко выразился французский просветитель Поль Гольбах, получил «полномочие выслушивать все глупости, о которых бог, вопреки своему всевидению, должен быть поставлен в известность».
Священник стар и глуховат. Поэтому о своих грехах приходится кричать на весь храм божий.
— Повтори, сын мой, в чем грешен, — приставив руку к уху, требует поп.
«Сын», солидный, с бугристым фиолетовым носом, откашливается и, оглядываясь по сторонам, сипит:
— Опивством согрешил, батюшка.
Старый священник опять недослышал, но переспрашивать ему надоело.
— Да отпустятся грехи твои, — скороговоркой бормочет он и сует фиолетовому носу свою толстую руку. «Нос» поспешно прикладывается к руке, опускает в стоящий рядом ящик смятую рублевку и, хмыкнув, сбегает по лесенке.
На исповедальную голгофу, кряхтя, вскарабкивается грузная старуха. На вопрос, в чем состоят ее прегрешения, она ответить не может. Тогда священник, досадуя на задержку, начинает подсказывать ей варианты грехов.
— Вспомни-ка хорошенько, — кричит он, — а не согрешила ли ты, раба божия, памятозлобием?
— Сохрани бог! — открещивается старуха. — Какое там памятозлобие, — склероз у меня. Я и хорошего-то не упомню.
— Может, злосоветием? — подсказывает поп.
— Избави, господи. Да и кто меня, старую, нынче слушать станет?
— Может, сребролюбием грешна?
— Очисти, господи, — крестится старуха в испуге и торопливо отдает зажатую в ладони монету.
— Слава тебе, господи! — Священник утирает пот со лба. — А теперь повторяй за мной: «В том, что по забвению не сказано мною, каюся и сожалею».
— В том, что по забвению не сказано… — послушно бормочет старуха. — А дальше-то как, батюшка? Запамятовала… Ты уж прости меня, грешную, склероз замучил…
Наконец очередь доходит до меня. Доверительно, и при этом ничуть не кривя душой, каюсь в маловерии.
Священник укоризненно трясет головой и в знак всепрощения сует для лобызания руку. Поспешно кладу рубль и удаляюсь. А жаль, что здесь не дают никаких квитанций. Впрочем, я непременно впишу этот рубль в командировочный отчет. Так и запишу в графе «Прочие расходы»: за исповедь — рубль, за свечку — двадцать копеек, за просвирку — пять копеек. Любопытно, как отреагирует на такой отчет наша бухгалтерия!
Забегая вперед, скажу: вся бухгалтерия буквально животы надорвала от смеха. Но… не заплатили. Не положены, мол, журналисту такие расходы… Что ж, они правы.
Мы с Андреевной отходим в сторонку. Кающиеся один за другим продолжают взбираться по ступенькам. Новые головы накрываются видавшей виды епитрахилью. И монета за монетой исчезают в емком — метра полтора высотой и с метр шириной — ящике…
Ну что же, для первого дня, пожалуй, впечатлений немало. Но, конечно, важнее всего проникнуть за монастырскую ограду. Для этого придется подождать удобного случая…
Случай представился совершенно неожиданно. Моя новая знакомая пожаловалась на тяжесть в груди.
— Пойдите в поликлинику, полечитесь, — советую я.
— Да нет у меня веры в докторов, — отмахивается Анна Андреевна. — Вот Иосифу-костоправу я бы поверила. К нему бы пойти, да…
Андреевна мнется.
— Разве к нему так трудно попасть?
— Попасть-то можно, только…
Ах, вот в чем загвоздка! Монастырский «профессор», в отличие от настоящих врачей, требует вознаграждения.
— Я уплачу за нас обеих, — говорю, — мне и самой лестно попасть к такой знаменитости.
— Ну что ж, — охотно соглашается Андреевна. — Пойдем. Надо только узнать, когда у него приемные часы…
Прием у «профессора» начинался сразу после окончания церковной службы.
«Мы к доктору, брату Иосифу» — эта фраза, видимо, служит паролем для беспрепятственного входа в монастырь. Лязгая замком, привратник нехотя отворяет калитку: «Носятся з тем Иосифом, як дурень з писаною торбою в будень».
Мы идем длинным коридором общежития братии, куда выходят совершенно одинаковые двери. Наши шаги гулко отдаются под высокими мрачными сводами. Кругом ни души.
— Как же мы найдем костоправа? — беспокоюсь я.
— Крест покажет, — уверенно говорит моя спутница.
— Крест? Какой крест?
— А вот какой, — богомолка указывает на стену.
