Но вот и калитка. Звоним. Стучим. Никакого ответа. Продолжаем ждать. Остро пахнет гниющими листьями. Небо в рваных тучах. Моросящий дождик кропит божью обитель, а заодно и нас, грешных.
Наконец приоткрывается узкое, как смотровая щель, оконце.
— Зачем бог послал? — шамкает старческий голос.
— Нам нужен Николай Фадеев. Уважь материнскую просьбу — вызови на минутку.
Окошечко захлопывается. Слышны шаркающие шаги.
— Вот дожила, — смахивает непрошеную слезу спутница. — Дед атеистом был, планетарий строил, а внук…
Проходит порядочно времени. Наконец сторож появляется снова:
— Отроку Николаю во искупление грехов назначен пост и уединение.
Щель плотно задвигается. Спорить, доказывать, убеждать бесполезно. Высокая, поросшая скользким лишайником стена отделяет мать от сына, отгораживает нового, проходящего искус послушника от всех радостей жизни…
…Я продолжаю частенько наведываться в скромную комнатку на 3-й Тверской-Ямской. Здесь на самодельной этажерке по-прежнему стоят книги Николая — толстые, потрепанные, в стершихся кожаных переплетах, и тоненькие брошюрки всего в несколько страниц — жития святых, мифы о чудесах, истолкователь примет, церковный календарь… Расчет был верный — подготовить неуравновешенную юношескую натуру к свершению чего-то необычного. А раз весь ход мыслей ткется на религиозной основе, то естественно, что и «подвиг» подсказывается особый — отдать себя служению богу…
Не прошло и месяца, как Фадеева обнаружила в почтовом ящике письмо. Штемпеля не было, — значит, опустили прямо в ящик. Волнуясь, разорвала конверт, с трудом прочитала скупые строчки, написанные незнакомым почерком:
«Ваш сын уехал далеко на север. О нем хорошо позаботятся, не так, как вы». Подписи не было…
Тамара Николаевна затосковала еще больше. Тяжело было смотреть, как она похудела и осунулась. Все чаще давало себя знать сердце.
Так прошел целый год. И вдруг от Николая пришло приглашение приехать к нему в монастырь.
— Просто голова кругом идет, — заволновалась Тамара Николаевна. — Выходит, он в монастыре, под боком, а вовсе не на севере! Нарочно меня обмануть решили. Уж не знаю теперь, ехать ли, — за это время небось его так обработали.
И тем не менее она поехала.
Сын, огромный верзила в куцем подряснике, с болтающимися по плечам патлами, встретил мать смиренным поясным поклоном, и мать ужаснулась: «Сделали-таки из мальчишки святошу».
Но стоило им остаться наедине, Николай признался матери в своих сомнениях: вот им, послушникам, запрещают, например, слушать радио, ибо это глас сатаны. А почему же тогда у самого настоятеля и радиоприемник и телевизор? А разве справедливо, что его то и дело направляют просфоры печь? Ведь пришел-то он сюда не печь, а петь! Однако похоже, что его на булочника готовят…
Мать повеселела: выходит, сын тяготится монастырским-то житьем. Она зачастила в монастырь. Мысль вытянуть сына из трясины, вернуть его к жизни стала казаться не такой уж неосуществимой, особенно когда сын познакомил ее со своим тамошним другом Иваном Туркиным. Иван попал в монастырь по отцовскому настоянию. Раньше он тайком от отца, которого сильно побаивался, был комсомольцем. Ивану явно не нравились здешние порядки, и он откровенно тяготился ими. На него-то и рассчитывала Тамара Николаевна.
И расчет ее оправдался.
Однажды сын шепотом, пугливо озираясь по сторонам — монастырские стены имеют уши, и подслушивание чуть ли не предписывается правилами, — спросил:
— А ты не будешь против, мама, если мы вернемся домой? Я имею в виду нас с Иваном? Ему ведь к себе поехать нельзя.
И вот настал наконец день, когда Николай очутился дома. Уплетая за обе щеки испеченный матерью пирог, Николай и Иван наперебой, давясь от смеха, представляли в лицах переполох, который должно было вызвать их бегство из монастыря. Наверно, их недосчитались еще на утренней молитве. Решили, что они, нерадивые, спят, и послали за ними в келью с приказанием явиться тотчас же. Но келья оказалась пустой. Тогда бросились их искать повсюду. Не нашли. И пополз по монастырю слух — сбежали, окаянные…
Николай вскакивает из-за стола и бежит к зеркалу. Смешливая улыбка исчезает. Тут уж не до смеха. Неужели это он стал таким? Лицо какой-то нездоровой бледности, глаза глубоко запали. И еще эта нелепая копна волос, даже на улицу стыдно показаться.
— Ты сумеешь нас подстричь, мама? А то в парикмахерскую идти как-то совестно.
— Сумею, сынок, конечно, сумею, — улыбается мать.
Тамара Николаевна вооружается большими ножницами и с наслаждением кромсает просаленные патлы, которые сделали ее сына похожим на неопрятную старуху.
Задорный хохолок сразу возвращает лицу Николая мальчишеское выражение. Тамара Николаевна принимается за вторую голову.
Потом юноши надевают Николаевы костюмы, старательно завязывают друг другу галстуки. Смеются, дурачатся. Николай пробует запеть, но у него ничего не выходит.
— А голос-то я на этих литургиях сорвал, — признается он с огорчением. — Ведь не только днем, по ночам на всенощной петь заставляли.
