…Бродя по селу, я опять попадаю к воротам кладбища. Вхожу. Тихое сельское кладбище. Но такое ли уж оно тихое? От дальних могил доносятся голоса, которые отнюдь не напоминают плача по усопшему. Подхожу ближе. За соснами меня не видно, зато я отлично вижу все. Одна из могил напоминает буфетную стойку: здесь булки, яйца, колбаса, даже поллитровка. Сбоку навалены какие-то вещи. Что здесь происходит?
— Полотенце мне. И деньги, что в той торбочке, тоже мне, — распоряжается «провидец» с белым крестом на шапке.
— Ишь ты, как деньги увидел, сразу прозрел! Все тебе да тебе, — ропщет толстуха.
«Уже три дома выстроил, и все ему мало», — думаю я.
— Да ведь и ты, ясновидящая, не в обиде, — мрачно басит подстриженный в кружок мужчина. — Так что уж эту рубаху мне!
«Ясновидящая тоже домком обзавелась», — вспоминаю я прочитанные документы.
— Рубаха рубахой, а штаны куда тянешь? — кричит женщина.
— Давай сюда денежки, нечего за пазуху-то прятать!
Что это? Барахолка? Торговля из-под полы? Воровской дележ? Нет, это вожаки делят узлы, те самые узлы, которые посланы верующими в подарок имениннику Николе…
На обратном пути встречаю Николаевну. Она с Галей ночует у знакомых.
— Ну не говорила я тебе, что эти истинно-православные самые что ни на есть басурмане? Придумали, видишь ли, сегодня в полночь на кладбище у разрушенной часовни моление устроить. Дня им, проклятущим, мало. По ночам со своими молитвами шастают. Сходи для смеху, если не забоишься.
Я почувствовала мучительный приступ любопытства и решила побывать на этом полуночном собрании.
У меня оставалось еще добрых три часа. Я вернулась домой. Оля еще не спала, она закидала меня нетерпеливыми вопросами. Я едва успела ответить на первый, как вдруг с улицы донеслись истошные крики. Я выбежала из дома.
— Ратуйте, люди добрые, узлы украли! — кричал Палкин.
— Богу соизволящу, попускающу… — сокрушалась, мелко крестясь, стоящая рядом со мной моя дорожная спутница — бабушка Наталья из села Мурыгино.
Конечно, узлов и след простыл. Зато разгоряченные лица дароносцев носили явные следы употребления спиртного…
…В полночь я снова очутилась возле кладбища. В голову почему-то упорно лезут стихи: «В двенадцать часов по ночам из гроба встает барабанщик». Но, как говорится, охота пуще неволи. Иду.
Как назло, луна светит ярко, освещая мою одинокую фигуру. Но зато и я, еще издали, отлично вижу спины людей, сидящих полукругом у развалин старой часовни. В руках у каждого свеча. Что-то невнятно бубнит мужской голос. Интересно, о чем там речь?
Под моей ногой нечаянно хрустнула ветка. И все головы враз поворачиваются, тридцать пар глаз смотрят на меня. И каких глаз! Злобных, жестко посверкивающих на заросших, давно не бритых лицах. Сворачиваю к реке, чувствуя на своей спине эти тяжелые глаза.
Я уже совсем было пробралась к выходу с кладбища, когда из кустов наперерез мне шагнул мужчина. «Наверно, пьяный», — струхнула я.
— Вот ведь куда вас занесло! — говорит он.
Пытаюсь оставить его реплику без ответа и проскользнуть мимо.
— Чудачка, честное слово, — смеется тот, — меня испугалась. Вот кого бояться-то надо! — и он указал в сторону сборища. — Кокнули бы вас запросто, и не пикнули бы. И чего только эти корреспонденты в самое пекло лезут?!
— А откуда вам известно, что я корреспондент? — удивилась я. А сама рада-радешенька.
— Так ведь милиции все знать положено! — смеется собеседник.
…Всю дорогу он отчитывал меня за неосторожность: «прогулка» моя могла кончиться плачевно.
— Да этим странникам Христовым ничего не стоит стукнуть кого-нибудь из обреза. Среди них такие опасные людишки водятся. Оки документов-то не имеют, так что частенько и личность установить затруднительно.
— А хоть кто-нибудь из этих вам известен? — киваю я в сторону часовни.
— Известен. — И старший лейтенант рассказал мне об одном из «праведников».
До войны жил Филипп Семенович Демаков в деревне Угор. Имел жену и ребенка. Плотничал и почитывал для души разные религиозные книжечки. В июне сорок первого разразилась война, а в июле Демаков исчез без следа. Был он здоровый, тридцатилетний мужчина и, конечно, подлежал призыву в армию. Но истинно-православные считают, видите ли, неугодным богу брать в руки оружие, даже когда речь идет о защите родины.
