Этим и объяснялось исчезновение Демакова. Однако, куда он исчез, где скрывается, установить так и не удалось. Уже и война кончилась, а пропавший так и не появлялся. Зато у его жены, Ульяны Макеевны, появилась еще одна дочка. Но, в отличие от первой, записали ей в метрике отчество не Филипповна, а Николаевна. Через некоторое время родила Ульяна еще и сына. На этот раз в метрике появилось новое отчество — Иванович. И пошла о Демидовой дурная слава. А жилось ей и без того трудно: трое детей на руках, а многое ли сделаешь на зарплату уборщицы? Но вот в 1955 году органам Госбезопасности стало известно, что Демаков жив-здоров, все эти годы скрывался в глухом лесу, куда жена тайком приносила ему пищу и одежду. И что у детей Ульяны Макеевны должно быть одно отчество, ибо их отец не кто иной, как все тот же Демаков. К Демакову отнеслись человечно. Через жену ему был передан Указ Президиума Верховного Совета СССР об амнистии. Демаков выполз из своей землянки. Явился с повинной. Ему и тут пошли навстречу — оформили документы, устроили на работу: мол, кто старое помянет, тому и глаз вон. Однако работа тяготила привыкшего бить баклуши праведника. И вскоре он снова подался в нети. Единственный труд, который он взял на себя, — это таскаться на богомолье…
…Все, что рассказал мне тогда старший лейтенант, я записала в блокнот. В детском доме стояла тишина. Сквозь открытые двери белели застеленные кровати воспитанников, которые, к счастью, были далеко от Великорецкого. И я подумала о том, как верно поступают руководители, ограждая ребят от религиозной заразы, которая так и носится здесь в воздухе…
…Следующий день начался как обычно, а кончился трагично: пьяный паломник из Киева зарезал двух местных жителей. Ни за что ни про что зарезал. Может, и на это благословил его Никола-чудотворец?
Страшное событие ускорило окончание злополучного престольного праздника. Куда-то попрятались главари: не видно было ни Палкина, ни Натальюшки, ни Гущиной, ни других апостолиц.
Паломники, как потревоженная воронья стая, поспешно покидали село. Возвращалась домой и Галя.
Горло у нее было замотано шарфиком, глаза воспаленные — ангина в полном разгаре. Нет, она, Галя, никогда больше не придет сюда. Зато Николаевна деловито запаслась и водицей и корой «на этот год»: на будущий она собирается снова пополнить свои запасы.
Что же касается меня, то теперь я могу рассказать правду о «Николиных угодниках». Может быть, узнав ее, люди перестанут верить смекалистым пройдохам? И не потащатся за тридевять земель к «чудотворной» великорецкой водице…
В тот вечер Тамара Николаевна вернулась домой, как всегда, поздно. Работала она контролером в театре и уходила лишь после того, как уходил последний зритель.
Трое младших детей спали, но старшего, Николая, не было дома, хотя обычно он все вечера просиживал за какими-то толстыми книгами.
В тот вечер книги Николая лежали нераскрытыми.
«И где быть парню в такой поздний час?» — заволновалась Тамара Николаевна.
И тут увидела на столе маленький листок бумаги. Рука, схватившая листок, сразу задрожала. В глазах запрыгали строчки.
«Дорогая мама, — писал своим каллиграфическим почерком Николай, — ты на меня не обижайся. Я уезжаю насовсем в монастырь, раз бог мне послал на это деньги. Да благословит вас господь! Аминь!»
Тамара Николаевна в изнеможении опустилась на стул. «Эх ты, контролерша, — подумала с горечью, — родного сына проглядела. Как же это могло случиться?»
И вдруг отчетливо припомнила один случай, который в свое время пустяком посчитала. А ведь, пожалуй, этот пустяк и стал поворотным пунктом в судьбе ее сына.
Как-то повстречалась им с Николаем во дворе соседка по дому Ульяна Сапожкова, «старушка божий одуванчик», как прозвали ее ребятишки. Ульяна своим елейным голоском начала расхваливать Николая. И послушный-то он, и смирный, и голос-то у него ангельский. И хотя бабка не вызывала у Тамары Николаевны никаких симпатий, приятно было для материнского сердца слышать такое о сыне. Впрочем, Николай и в самом деле был неплохим парнишкой и голосом обладал высоким, звонким, как колокольчик.
Мальчишка с детства любил музыку, мечтал учиться пению. Но ей, вечно по горло занятой, недосуг было всерьез подумать об этом. А тут Ульяна возьми да и предложи отпустить с ней Николая в церковь — «только послушать, как поют». Почему она тогда не схватила Николая за руку, не потащила прочь?
Теперь она вспоминает, что из церкви Николай вернулся сам не свой. Церковный ритуал, построенный на извечных стремлениях человека к красоте и необычности, потряс его впечатлительную натуру. С тех пор он зачастил в церковь. А вскоре и сам стал участником церковного хора. Но она, мать, и тогда еще не усмотрела в этом опасности — не все ли равно где, пусть себе поет!
Она припоминает, что почти каждый день стали находиться у Николая какие-то дела в церкви. Особенно она в это не вникала — некогда было. Так, мимоходом поинтересуется, бывало:
— Куда это ты опять собрался, сынок?
А сынок скороговоркой бросит:
