Теперь она часами простаивала на молитвенных собраниях, ожидая, что и на нее снизойдет святой дух. Но тщетно. Дух продолжал почему-то упорно ее игнорировать. Зато в других, прямо на глазах у обескураженной Юлии Павловны, вселялся запросто. Вдруг начинала хрустеть костяшками пальцев и выкрикивать какие-то цифры бухгалтер стекольного завода Екатерина Бойко. Сперва Юлия Павловна по простоте душевной приняла их за итоги годового отчета. Но ей с укоризной разъяснили, что цифры эти — двузначные и что тайный их смысл доходит только до избранных.
Но, как ни громко кричала бухгалтерша, находились такие, в которых дух проявлялся сильнее.
— Вижу! Огненный столб вижу! — зычно провозглашала Анастасия Сластина, и все как подкошенные валились плашмя.
И неизвестно, сколько бы еще так лежали, прижимаясь лицами к затоптанным плитам пола, если бы святой дух вдруг не принимался за Николая Гринченко. Тот, сердечный, начинал так дергаться и трястись, как будто одновременно болел пляской святого Витта и тропической лихорадкой. При этом его сильные, натруженные рабочие руки беспомощно болтались из стороны в сторону.
Одновременно с Гринченко дух свирепствовал и в Надежде Вашуркиной. Она ползла, с трудом передвигая грузное тело, рискуя разбить коленные чашечки о каменные плиты пола. И единоверцы, замирая от страха, ждали, кто станет ее очередной жертвой. Ледяная рука пророчицы вдруг хватала чье-то плечо, и на всю комнату слышался зловещий шепот:
— Мало в тебе веры. Соблазн от мира сего у тебя велик.
И все чаще рука Вашуркиной хватала плечо Салиховой.
Рыкала и рвала на себе одежду пророчица местного масштаба Пелагея Кузьмина, по прозвищу «Борина мама». Рыкал в такт и осторожно по шву рвал на себе тенниску, купленную на деньги верующих, и ее сынок Борис — здоровый молодой увалень, бросивший в угоду матушке работу.
Страстно бия себя в грудь, с отрешенными лицами, как всегда вместе, держалась неразрывная троица — Авраам, Ева и Сарра — здоровенный парень и две худосочные девицы. О них в общине говорили с благоговением: молодые, а вот дали же обет безбрачия. Даже поселились в одной комнате, чтобы поддерживать друг друга в нелегком для их возраста решении. Но зато от соседей по квартире не укрывалось, что все трое «отрешенных», нареченных библейскими именами, — самые обыкновенные сожители. И что Авраам — он же слесарь Лев Бойченко — нередко таскает за волосы «помазанниц божьих» медсестру Раису Ходус и швею Лидию Александрову.
Как всегда, притаилась в углу мрачная мужская фигура. Сильно спадать с тела стал Иван Никитич Прытков, то и дело приходится поправлять сползающие брюки. Да и как тут не похудеть! Жена, эта упрямица, продолжает ходить в церковь. Отсюда и двойной расход: ей на попа, ему — на проповедника. Теперь у них деньги врозь и хозяйство — врозь. Даже готовит каждый сам себе особо. Впрочем, и готовить стало особенно нечего…
А брат Иван все читал и читал проповеди. Все требовал готовиться к загробной жизни. Все уверял, что земное существование временно, бренно, малозначаще…
Рассудок Салиховой мутнел все больше. Окончательно сбитая с толку, запуганная, она решила покончить со своей «недостойной земной жизнью»…
Она умерла от ожога сильно действующей кислоты. Но верней было бы сказать, что человек погиб, обжегшись на религиозном фанатизме…
…Уже порос травой могильный холмик, где покоится тело несчастной женщины, а в краснодарской общине пятидесятников по-прежнему «радеют во славу божию» до истерических колик, до потери сознания. И проповедник умиротворенным взглядом обводит склоненные спины братьев и сестер. Более ста спин прибавилось с тех пор, как обосновался он в этой общине. А у брата Ивана — неиссякаемый запас слов, чтобы очернить порядки, существующие на советской земле. Нет, несчастная Салихова — не единственная его жертва. Разве религия, которую он исповедует и которая запрещает людям работать, лечиться, смотреть кино и читать газеты, — разве эта религия не калечит и душу и тело?
И вдруг однажды во время очередного радения прозвучал как гром среди ясного неба вопрос:
— Братья и сестры! Да знаете ли вы, кто такой брат Иван?
Все головы повернулись к тому, кто посмел нарушить святость обряда.
— Есть ли среди вас люди, потерявшие в войну близких? — снова спрашивает брат Петр Иванов.
Тишина такая, что слышно, как вокруг дома, охраняя нелегальное собрание, ходит «патруль».
— Сына я потеряла, — наконец еле слышно шепчет одна сестра.
— Муж не вернулся с войны, — вздыхает другая.
— Вот здесь черным по белому написано, — говоривший вытаскивает из кармана газету и гневно потрясает ею, — здесь написано, что руки этого святого брата Ивана обагрены кровью наших близких.
Проповедник бледнеет как мел. По лицу его и по шее бегут крупные капли пота…
— Пощадите, братья и сестры во Христе, — лепечет он.
— А ты щадил?…
