Да, и фамилия. Фамилию ему пришлось сменить на более идейную. Я уж не знаю, как звали Чегевару до вступления в коммунистическую партию, но псевдоним Чегевара (в одно слово) ему очень пошел. А что, я, к примеру, знаю одну девушку, которая сменила свою простую русскую фамилию Пампушкина на бабкину, в девичестве Барбье. Думала, что это очень аристократично. А потом выяснилось, что эту Барбье ее бабка в 20-е годы получила в детском доме как бывший беспризорник. Там всем воспитанникам давали фамилии деятелей Великой французской революции. Были у них там Клава Дантон, Ванюша Робеспьер и Фекла Марат. Ну и Барбье, конечно. Кстати, бабку моей знакомой звали Авдотья Никитишна. Вот такие они, старые коммунисты.
…Мы сидим на крыльце полицейского участка. Голова Мышки клонится мне на плечо, и вскоре она засыпает. Я тоже клюю носом. Смутный образ грядущей экстрадиции Мурки начинает порхать передо мной, но тут я слышу сквозь дрему торопливые шаги. Кто-то бежит через площадь. Я открываю глаза. Топ-топ-топ. К крыльцу подбегает маленький человечек с докторским чемоданчиком в руке. Он взбирается по ступенькам, перепрыгивает через Мышкины ноги и скрывается за дверью. Раздаются возбужденные голоса. Потом все стихает.
Минут через пять человечек снова выбегает на крыльцо и на всех парах несется через площадь. Он добегает до вывески с зеленым крестом и начинает со всех сил молотить в дверь кулаком. Окошко на верхнем этаже распахивается. Женская голова свешивается вниз. «Чего надо?» — видимо, спрашивает голова. Человечек отвечает, чего надо. Голова скрывается. Через минуту на пороге аптеки появляется женщина в платье медсестры и белом платочке. Топ-топ-топ. Вместе с доктором она перебегает через площадь, взбирается по ступенькам, перепрыгивает через Мышкины ноги и скрывается за дверью участка. Раздаются возбужденные голоса. Потом все стихает.
Минут через десять из-за угла показывается разбитая колымага с красным крестом на боку. Подпрыгивая на булыжниках, колымага подкатывает к нам. Из нее выбираются два санитара с носилками. Топ-топ-топ. Они взбираются по ступенькам, перепрыгивают через Мышкины ноги и скрываются за дверью. Раздаются возбужденные голоса. Я толкаю Мышку.
— Просыпайся! — шепчу я. — Здесь что-то происходит. Кажется, кому-то плохо.
На этих словах Мышка открывает глаза. Взгляд ее мутен. Мышка видит карету «скорой помощи». Лицо ее проясняется. Кудряшки встают дыбом. Она вскакивает на ноги и отряхивается, как новорожденный гусенок.
— Пошла! — объявляет она.
— Куда?
Мышка удивлена.
— Как это куда? К папаше Тодеро, за лекарствами и капельницей!
И Мышка поспешно спускается с крыльца.
— Мышь! — кричу я. — Вернись! Надо же сначала все выяснить!
Но Мышка уже ничего не слышит. Она вся во власти идеи оказания первой медицинской помощи неизвестному, но страждущему другу. Я хватаю ее за рукав. Мышка отчаянно сопротивляется. Я тяну ее на крыльцо, она тянет меня с крыльца. В разгар схватки дверь участка открывается, и на порог, зевая и потягиваясь, выползает один из дюжих карабинеров. Я отпускаю Мышь и бросаюсь к нему. Мышь скатывается со ступенек и проезжает на попе прямо к гостеприимно распахнутой кабине «скорой помощи».
— Послушайте, товарищ! — говорю я карабинеру. — Что тут у вас происходит? Кто-то болен?
Карабинер почесывает в затылке.
— Да нет, — вяло откликается он. — Подруга ваша… — И он опять зевает. — В общем, голодовку объявила. По политическим мотивам.
Мышь подпрыгивает на попе и плюхается обратно на острые булыжники.
— Я! Я! — кричит она и тянет вверх ручку, как на уроке чистописания в первом классе. — Я могу!
— Что ты можешь, Мышь? — сурово спрашиваю я. — Что вообще ты можешь?
Известие о Муркиной голодовке совершенно сбило меня с толку.
— Если нужно искусственное питание, я могу сбегать в магазин! — надрывается Мышка.
Я жестом прерываю ее излияния.
— Послушайте, товарищ! — снова обращаюсь я к карабинеру. — А давно она, это… голодовку объявила.
— Только что, — отвечает он. — Сразу после ужина.
— Но, позвольте! Мы же ужинали часов пять назад, там, в пиццерии! — И я для наглядности машу рукой в сторону заведения папаши Тодеро.
— Про пиццерию я ничего не знаю, — говорит карабинер. — Ау нас ужин для заключенных был полчаса назад. Обычно-то мы кормим в семь, но тут такое дело, ваши поздно поступили. Пришлось вызывать повара.
