Тот день мы провели в Файенце. Папаша Тодеро встретил нас на пороге пиццерии и быстро ощупал Мурку, проверяя, не подвергали ли ее телесным наказанием и не повредили ли какой-нибудь орган, необходимый Мурке для дальнейшего полоскания мозгов общественности. Выяснив, что его драгоценная Мурка цела и невредима, папаша Тодеро прослезился, усадил нас за стол и принес завтрак. Мы позавтракали с большим аппетитом, причем самый большой аппетит был… угадайте у кого. После завтрака папа заявил, что наши измученные организмы нуждаются в отдыхе, и отправил на второй этаж спать. «Идите, девочки, — сказал он. — А я пока приготовлю на обед скалопини».
Эти два предобеденных часа Мышка впервые за последнюю неделю провела в нормальной постели и решила, что так теперь будет всегда. Ошиблась. После тихого часа мы выпили кофе и отправились гулять по городу. Простые итальянцы высовывались из окон, чтобы поглазеть на нас, а некоторые даже показывали пальцами. Они впервые видели русских. Мышка застенчиво улыбалась и пряталась за нашими спинами. Мурка приветствовала верноподданных граждан жестом вдовствующей королевы и важно кивала. Ей бы очень хотелось, чтобы в воздух кидали чепчики, но чепчиков у жителей города не нашлось. Пришлось довольствоваться кепками и бейсболками.
На следующее утром мы собрались уезжать. Сволокли вниз чемоданы. Папаша Тодеро распахнул перед нами дверь. Мы вышли из пиццерии и застыли от изумления. Перед подъездом стоял старинный экипаж с вихрастой каурой лошадкой. В ушах у лошадки были бумажные розочки, как у жареного поросенка. Грива заплетена в мелкие косички. Папаша Тодеро пригласил нас в коляску и украдкой смахнул слезинку. Он привязал наш багаж на крышу, взобрался на козлы и повез нас на вокзал.
Мы едем на вокзал и грустим. Нам не хочется расставаться с папашей Тодеро, так поддержавшим нас в трудную минуту. Ведь мы больше никогда его не увидим. И ему тоже грустно. Мы скрасили его одиночество. Все-таки жизнь не баловала его приключениями. У меня есть подозрение, что он полюбил меня с Мышкой как родных внучек, а к Мурке испытал настоящую страсть. Последняя любовь далась папаше Тодеро нелегко. В вихре политической борьбы мы чуть не потеряли нашу Мурку. Мне кажется, что папаша Тодеро этого бы не пережил.
Папаша Тодеро правит своей лошадкой, как завзятый извозчик. На вокзале он просит нас посидеть в экипаже, бежит к кассам и сам покупает нам билеты. Теперь-то я уверена, что мы приедем туда, куда надо. Папаша Тодеро выгружает нас из экипажа и провожает на перрон. Поезд уже подан. Мы устраиваемся в купе. Папаша Тодеро стоит на перроне, засунув руки в карманы брезентовых рабочих штанов, и плачет, Вдруг какая-то сила поднимает нас с места. Мы выскакиваем из поезда, бросаемся к папаше Тодеро, обнимаем его за морщинистую шею и целуем в пергаментные щеки.
— Руссо синьора — миа аморе! — рыдая, говорит папаша Тодеро.
В поезде мы долго не можем успокоиться. Хлюпаем носами и сморкаемся. Наконец Мурка предлагает подзакусить. Она вытаскивает из-под сиденья неизвестно откуда взявшуюся корзинку. В ответ на наши с Мышкой удивленные взгляды мотает головой в сторону убегающего в вечность Файенце и жалобно хрюкает.
— Он… собрал.
И извлекает из корзинки бутерброды с домашней ветчиной, маринованные огурчики и персиковый компот. Тяжело вздыхая и кручинясь, мы начинаем есть. Тут дверь открывается, и в щелку просовывается всклокоченная головенка с мутными глазками. Глазки смотрят на нашу ветчину и покрываются масляной пленочкой.
— Можно? — спрашивает головенка и, не дожидаясь ответа, просачивается в купе вместе с тельцем.
Человечек усаживается в кресло, протягивает к нашей ветчине ладошку с черными от грязи пальчиками, опять спрашивает:
— Можно? — и, не дожидаясь ответа, цапает бутерброд.
Потом открывает рот, вгрызается в наш бутерброд, и бутерброд исчезает в этом рту буквально на глазах. Если честно, его очень жалко. Я имею в виду бутерброд. Слопав бутерброд, человечек утирает рот грязным рукавом и приветливо улыбается.
— Редко, но метко, — говорит Мурка.
Это она о количестве зубов у человечка во рту и о меткости укуса. Зубы у него действительно удивительные. Они расположены в шахматном порядке: один нижний, один верхний, опять нижний и опять верхний. В принципе, для жизни это очень удобно. В такой позиции зубы никогда не стукаются друг о дружку, потому что просто не встречаются во рту. К тому же, если закрыть рот, они сцепляются, как зубчики на застежке-молнии. Если бы человечек был красным партизаном на допросе у фашистов, такие зубы ему бы очень пригодились. Расцепить их решительно невозможно.
И вот человечек улыбается нам этими своими эксклюзивными корешками, и до нас докатывается волна густого перегара.
— Чинзано, — принюхавшись, констатирует Мышка. — Напиток богов.
Ей, конечно, виднее. Алкогольные эксперименты Джигита натренировали ее нос на любую гадость.
— Ну, Чинзано так Чинзано, — соглашается покладистая Мурка. — Как поживаете, товарищ Чинзано?
