— Повара? Вызывать? — лепечу я, ничего не соображая.
— Ну да. У нас не разрешается подавать заключенным разогретую еду. Вредно для здоровья.
— И что же они ели?
— Равиоли с творогом, тушеное мясо с подливкой, зеленый горошек, картофельное пюре, на десерт яблоко. — Карабинер старательно загибает пальцы. — Да, чуть не забыл. Еще чай с кокосовым печеньем. У нас повар сам печет. Не доверяет магазинному.
— Значит, с печеньем… С кокосовым… Сам печет… — задумчиво повторяю я. — И она что, все съела?
Карабинер кивает.
— Ну да. И добавку тоже.
— Простите, товарищ, — опять интересуюсь я. — А зачем вы «скорую помощь» вызвали?
Карабинер сильно удивлен.
— А вдруг она упадет в голодный обморок! Зачем нам международный скандал?
Все плывет у меня перед глазами. Я пытаюсь уяснить ситуацию, но ситуация не желает уясняться. Мышка сидит в пыли с открытым ртом. Мурка голодает после кокосового печенья. Карабинер разворачивается и уходит. Я остаюсь совершенно одна. Я не в состоянии переварить информацию. Я опускаюсь на ступеньки, прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и падаю в глубокий сон. После нервного стресса всегда хорошо спится.
Когда первые лучи солнца начинают оглаживать щеки и щекотать нос, я обнаруживаю себя на скамеечке во дворе полицейского участка. Кто-то перенес меня сюда с крыльца. Под боком притулилась Мышка. Она сопит, кряхтит, причмокивает и протирает кулачком глаза. Я поднимаю ее на ноги. Нам надо добрести до папаши Тодеро, чтобы помыться, почиститься, позавтракать и решать, как быть дальше. Взявшись за руки, мы ползем через площадь на подгибающихся ногах. Нам очень плохо. Нам очень грустно. Нам очень одиноко без нашей Мурки. Вдруг сзади раздается кавалерийский топот. Кто-то наскакивает на нас, и виснет на шее, и чмокает в нос, и треплет за волосы, и тормошит, и верещит, и трясет буйной головушкой, и прыгает на одной ноге.
— Отпустили! — кричит Мурка и хохочет, запрокинув к небу курносую мордаху. — Сделали внушение и отпустили! Велели не нарушать общественный порядок! Ура!
— Ура! — кричим мы и тоже хохочем.
Мурка вскидывает толстые лапы и исполняет танец дикого русского гостя. И мы тоже вскидываем лапы и прямо на площади исполняем танец дикого русского гостя, подпевая себе на разные голоса: «Вы комарики, комарики мои, комарики, ножки ма-а-ахонькие!»
— А городок-то не так уж плох, — вдруг говорит Мышка.
Мы оглядываемся. Оказывается, что при дневном свете да при хорошем настроении Файенце — чудное местечко. С булыжными мостовыми, игрушечными разноцветными палаццо и веселеньким сквериком с апельсиновыми деревьями и мраморным фонтанчиком в виде неизбежного писающего мальчика.
Мурка бросается на скамейку в скверике и увлекает нас за собой.
— Хорошо-то как, девочки! — вздыхает она. — И поголодала я всласть!
— Так ты правда ничего не ела? — спрашивает Мышка.
— После завтрака — ни-че-го!
— Какого такого завтрака?
— Да пустяшного! Тосты с джемом и кофе со сливками. Даже масла не дали. Должна вам сказать, питание у них безобразное. Придется писать жалобу смотрителю тюрем.
Тут я вспоминаю, что мы с Мышкой и не ужинали, и не завтракали. Нашу пиццу Мурка скормила Чегеваре, а второго ужина с завтраком нам в полицейском участке не предложили. Все это я намереваюсь доступно изложить Мурке, а также намекнуть, что еще неизвестно, кто из нас голодал. Но тут в конце скверика появляется Чегевара собственной персоной. Он направляется к нам, улыбаясь блудливой улыбкой и нетвердо ставя ножки на землю. В руке у него разграфленный лист бумаги. Кажется, я знаю, что в этом листе. Чегевара застенчиво приближается к нам и сует Мурке свой лист.
— Что это? — спрашивает она.
Чегевара что-то лопочет.
— Это ведомость. Он хочет, чтобы ты уплатила партвзносы на год вперед, — перевожу я. — Говорит, вы теперь товарищи по партии.
— Что? — орет Мурка. — Они что, сговорились, что ли? Мало мне Челентано, теперь еще и этот! Обобрать меня хотят! По миру пустить! Мало ему, что я пожертвовала свободой? Я — независимый избиратель! Прошу это запомнить и не приставать со своими глупостями! Вот что, любезнейший, — поворачивается она к Чегеваре. — Руссо туристо — но коммунисто! Понял?
Чегевара опадает, как уши спаниеля. Он понял. Мурка с жалостью глядит на него.
— Погоди-ка, — говорит она и рвет к пиццерии папаши Тодеро.
Через минуту она появляется на пороге, держа в руках пролетарские трусы, с паровозным пыхтением подбегает к Чегеваре и сует ему в нос серп и молот.
Чегевара радуется, как ребенок, прижимает трусы к груди и заливисто смеется.
— Идиотто! — констатирую я.
— Ну-ну, я бы попросила! — обрезает меня Мурка. — Он, между прочим, известный политический деятель.
— Я знаю очень много идиотов, особенно высокого полета, — вдруг встревает Мышка и добавляет: — Экспромт.
Иногда ее формулировки бывают удивительно точны.
