Изабелла Львовна, дама прекрасная во всех отношениях, обладала двухметровым ростом, бюстом № 6, осиной талией, халой на голове и подозрительной волоокостью, навевающей мысли о коровьем происхождения этого исключительного экземпляра женской мясо-молочной породы. Наш Чинзано ей в подметки не годился. Вернее, в подметки-то он ей как раз и годился, потому что мотался рядом с Изабеллой Львовной где-то на уровне коленок, ну, если встать на цыпочки и сильно вытянуться — подмышек. Растительный покров, как мы уже говорили, Чинзано имел весьма приблизительный, при ходьбе ставил ножки носками внутрь, да и походка была у него несколько дробная, с мелкими шажками и неуверенным подрагиванием рук. Алкогольная такая походка, выработанная годами неустанного употребления. Плечи он держал на разном уровне, а голову обыкновенно втягивал в плечи — чтобы ее, не дай бог, никто не заметил. Изабелла Львовна глядела при нем царицей. Может, оттого и держала его при себе, кто знает. По жизни Изабелла Львовна вела Чинзано буквально за руку. Практически тащила, время от времени поддавая пинком по мягкому месту. Она и на работу его устроила, экспедитором в расположенное неподалеку от дома общество инвалидов труда. Палаццо свое он давно пропил. Работал Чинзано старательно, но безынициативно. Жалоб на него не поступало, но и благодарностей не было. Изабелла Львовна считала, что пристроила мужа весьма удачно, и усиленно занималась своей карьерой оперной певицы в доме народного творчества макаронной фабрики № 5.
Ко всем вышеперечисленным достоинствам Чинзано как мужа следует прибавить еще одно. Он был патологически мягкотел. Никому и никогда за всю свою сорокапятилетнюю немаленькую жизнь Чинзано не сказал слова «нет». Он и на Изабелле Львовне так женился. Пришла она как-то к нему домой и говорит:
— Чинни! (Она его Чинни звала, уменьшенное от Чинзано.) Не хочешь ли ты сделать мне предложение?
— Хочу! — пискнул Чинзано, почуяв неладное. — А какое?
— Руки и сердца, какой же ты непонятливый!
Чинзано поначалу замялся, заерзал, но перечить даме не стал, потому что не мог позволить себе такой наглости.
— Делаю тебе, Изабелла, предложение руки и сердца! — переборов себя, с достоинством произнес он, покоряясь судьбе.
