Тут, кстати, надо заметить, что Чинзано звал жену исключительно полным именем, а она его — фамильярным детским прозвищем, чем очень способствовала развитию в Чинзано чувства оскорбленного собственного достоинства. С годами он, однако, привык и даже находил в таком положении ряд преимуществ. Он, например, ни при каких обстоятельствах ни за что никогда не отвечал. Спросят его бывало:
— Который час?
А он не отвечает. Или вот еще:
— Как пройти в библиотеку?
Тут Чинзано окончательно теряется и, ставя ножки внутрь, начинает немедленное удаление от очага опасности. Нет, конечно, если Изабелла Львовна рядом, тогда другое дело. Чинзано смотрит вверх — на Изабеллу Львовну, Изабелла Львовна вниз — на Чинзано. Если Изабелла поощрительно улыбалась, Чинзано делал глубокий вдох и говорил что-нибудь в том смысле, что сейчас полвторого или библиотека за углом направо. Но чаще всего Изабелла Львовна совсем не улыбалась, а смотрела на Чинзано весьма сурово и брала инициативу в свои руки, к немалому его облегчению. Он не вполне был уверен, что имеет право высказывать свое мнение про полвторого или библиотеку за углом.
Чинзано жил в дисциплинарном порядке. Какой суп к обеду сварить, или в прачечную там что снести, или мусор вынести, или на рынок за картошкой — на все поступали конкретные директивы. Доходило до смешного. Едут как-то Изабелла Львовна с Чинзано в автобусе.
— На заднее сиденье — марш! — командует Изабелла Львовна.
Чинзано в уголок забивается, коленки домиком складывает и едет себе тихонько. А тут парень какой-то входит, небольшой такой, лет двенадцати. Подходит к Чинзано.
— Ты бы, дяденька, место подрастающему поколению уступил! — говорит парень.
Чинзано, конечно, вскакивает, Изабелла Львовна в крик, а что делать? Он же парню отказать не может. И Изабеллу Львовну ослушаться — лучше сразу умереть. Так и ехал дальше — наполовину сидя, наполовину стоя. Весь в слезах.
