Короткий поцелуй в шею. Семён всегда так целовал, покалывая усами. Почему все полковники так любят усы?
− Обещание исполняешь? – он слегка приобнимает за плечи и подходит к холодильнику.
Дверца открывается со скрипом. Семён уже месяц как обещал её смазать, но обещанного, как говорится, три года ждут. Таня сознаёт, как раздражает её этот звук, который она слышит уже не первый месяц в одно и то же время, с точностью до минуты: в без десяти семь.
− Я-то исполняю, а вот ты нет…
− Не понял… – Семён застывает, держа дверцу открытой.
Взгляд у него – прямой и пронзающий. Так, наверное, учат смотреть в глаза врагу. Рубашка цвета хаки, из кармана торчит телефон, ремень с поблёскивающей бляхой. Короткая стрижка “ёжиком”. Тане всегда нравилась эта его брутальность, “основательность”. Настоящий полковник, дочь от первого брака…
− Холодильник-то кто обещал смазать вот уже который месяц? – Таня наклоняет голову, будто пытается вразумить нерадивого ученика, который снова забыл, какого числа началась Вторая мировая война.
− Виноват, – вздыхает Семён, – Сейчас исправим.
Он шагает куда-то в коридор, чем-то гремит в своём шкафу с инструментами, и вскоре Таня слышит, как открывается входная дверь.
− Эй, ты куда? – кричит она, высовываясь в коридор.
Семён на ходу застёгивает куртку.
− Масло закончилось. Сейчас доеду до магазина, куплю.
− Да сиди уже дома-то! Шарлотка почти готова!
− Буду через пятнадцать минут! – бросает Семён, – Честь имею!
Дверь захлопывается. Брутальность, граничащая с солдафонством. То, чего не было в самом начале их восьмилетнего брака, в последнее время вспыхивает всё чаще и чаще. Семён отпустил усы шесть лет назад, той весной, когда Таня перестала смотреть телевизор. Кроме этих “полковничьих усов”, в нём тогда мало что изменилось. В ту весну он часто пропадал на работе, задерживался допоздна и несколько раз ездил в командировки. Таня не спрашивала, куда. Она знала: всё равно не скажет, потому что это военная тайна. Не спала несколько ночей подряд, ожидала известие о “грузе-200”, но потом всё немного схлынуло, устаканилось. А, вот ещё… как раз тогда Семён стал носить с собой пистолет. Дома появился сейф, где, кроме пистолета, хранилась обойма с патронами, какие-то документы… Таня ни разу туда не заглядывала – старалась не думать о том, что дома теперь есть оружие. Правда, пистолет всё же видела: чёрное дуло, поблёскивающее в большой Семёновой руке. “Военное время!”, – вздыхал Семён. Таня представляла, что муж шутит, но он, кажется, был вполне серьёзен.
Он начал стремительнее седеть, несмотря на свои неполные сорок, но в остальном оставался всё тем же Семёном. Да, и как раз тогда его произвели в полковники и повысили жалование. Той же осенью он подарил Тане шубу – тёмно-серую, цвета мокрого асфальта. “Норка и кролик”, – улыбаясь во всё лицо, сказала продавщица, – “Идеально подходит для нашего климата”. Раньше у Тани никогда не было шубы, если не считать детскую, из искусственного меха, изъеденную молью и благополучно отправленную на помойку перед самым отъездом в Хельсинки. А в этой настоящей, взрослой, она шла по свежевыпавшему снегу мимо ярко-жёлтых витрин супермаркетов, мимо припорошенных машин, мимо подъездов с горящими огоньками домофонов, поднималась в лифте на свой поднебесный этаж, заходила домой и чувствовала, что счастлива.
А два года назад всё началось опять. Даже нет, чуть раньше, наверное, два с половиной… Возвращая себя в прошлое, Таня пытается найти истоки своего отдаления от Семёна. Две срочные командировки подряд. На этот раз она знала: в Сирию. Снова начала включать телевизор, где показывали бои за Дейр-эз-Зор. Сложное название почему-то запомнилось почти сразу. Таня смотрела на экран и в ужасе пыталась увидеть Семёна – где-то там, среди руин, песков и изумрудной листвы, каким-то чудом уцелевшей на этом гигантском пепелище. Дошло до того, что она начала искать ролики на Youtube. Семён звонил – когда каждый день, когда через день. Говорил, что потерпеть осталось совсем чуть-чуть, что, когда он вернётся, ему обещали дать генерал-майора. И что приезжал сам верховный главнокомандующий и поздравлял с победой. Вернувшись, Семён повесил в комнате его фотографию, сделанную на военной базе Хмеймим: президент в профиль на фоне растопырившего крылья ИЛа.
“Ради этого человека и рисковать жизнью не стыдно!”
“А ради меня?”
“Ради тебя – всегда!” – и усами по шее.
Генерал-майора так и не дали. Семён ещё больше поседел, но седину сложно было заметить, потому что стригся он коротко, а в усах при этом не было ни одного белого волоска. В ту зиму Таня ни разу не надела шубу, потому что и зимы-то не было, кроме вот этих апрельских холодов. Весь январь лили дожди, как на каком-нибудь юге, где Таня никогда не была. И эта промозглость надолго поселилась у Тани внутри.
Она ставит разогревать ужин, расставляет тарелки и зовёт Артура. Но почти сразу вспоминает, что сын её не слышит. Снова идёт через совсем уже тёмную прихожую и стучится в закрытую дверь. Артур открывает не сразу, с наушниками на шее.
