Сусанна хорошо помнит, как впервые в жизни осознанно увидела самолёт. Вернее, самолёты. В небе. Той самой осенью в начале войны. Они летели косяком, будто стая огромных чёрных птиц, свистели, и грохотало, как в грозу… Это в ту осень – срезанный угол дома, с жёлтыми и зелёными обоями, с платьями и брюками на виду. Бессонница и ожидание нового налёта, как грозы, от которой даже стены не спасут.
В одну из первых бомбардировок она оказалась на улице. Мать послала её в магазин за хлебом – тогда его ещё продавали и никто не знал, что через какой-то месяц он станет чем-то вроде золотого слитка. Семилетняя Сусанна шла с авоськой, в которой болталась хлебная буханка. До дома было уже недалеко, когда засвистело и загремело. Грохнуло где-то совсем близко, и над улицей взметнулся дым. Посыпались обломки. Закричала какая-то женщина, все вокруг бросились бежать. Прижав авоську к груди, Сусанна тоже побежала, согнувшись и вобрав голову в шею. Воздух гремел, и пахло порохом.
“Сусанна!” – услышала одна вдруг где-то вверху голос матери и не сразу его узнала, – “Сусанна! Живо в подворотню!”
Катри, высунувшись из окна чуть ли не наполовину, жестикулировала, словно регулировщик на перекрёстке, указывая дочери на ближайшую подворотню, ведущую в соседний двор. В этой самой подворотне Сусанна и простояла до окончания налёта. А потом из дыма возникла Катри и, крепко схватив дочь за руку, повела домой. На тротуаре лежал убитый человек. Кажется, это был первый раз, когда Сусанна увидела мёртвого. “Папа!” – всхлипнула Сусанна и заревела – громко, мокро, как маленькая-премаленькая. Убитый человек был совсем не похож на папу. А папа после этого ещё некоторое время присылал письма.
Потом бомбили всё чаще. Часто сирена будила среди ночи, и все спускались в подвал – из всех комнат, из всех квартир. Там, в подвале, Сусанна прижималась к шершавой кирпичной стене, представляя, будто это живой человек, который, как папа, защитит от ночной грозы.
Сусанна разгибает затёкшую спину и снова выныривает в восемьдесят шесть. Берёт следующий листок, исписанный округлым материнским почерком, и ищет слово “Пааво” или хотя бы “Паша”. Но находит лишь слово “муж”.
И без всякой фотографии Сусанна видит отца, видит чётко: тонкие черты лица, узко посаженные глаза, пшеничные волосы… Он хватает дочь и поднимает наверх, и всё вокруг становится мелким: диван, кровать, шкаф с письменным столом, купленным специально для Сусанны перед тем, как ей идти в школу… И вдруг всё куда-то улетучивается. Восьмидесятишестилетняя Сусанна встаёт с дивана и трёт спину.
− Isä8, – произносит она, – Pelkään ukkosta9.
Но за окном, конечно, никакой грозы. Наоборот, тише некуда: ветра нет, чёрное вечернее небо порыжело от уличных фонарей. И если бы не почти зимний апрельский холод, Сусанна непременно открыла бы створку пластикового окна и выглянула наружу, словно хорёк, пробудившийся от спячки по весне. Она делает круг по комнате, переступая через папки и разбросанные бумаги, ещё круг… Тогда, в первые дни блокады, мать так же ходила кругами, только чаще не по комнате, а по общей кухне, где было немного просторнее. Пожалуй, именно тогда Сусанна по-настоящему поняла, что значит “взаперти”.
"Что такое "блокада"?" – однажды спросила она у матери. Слово это уже произносили на каждом шагу: дома, на улице, по радио.
"Заперли нас", – отвечала Катри, что-то помешивая в кастрюльке на плите, – "Со всех сторон заперли. Как собак в клетке…"
От этих слов становилось душно. Физически. Будто кто-то захлопнул гигантскую дверь и оставил целый город без кислорода.
"Кто запер?"
"Глупых вопросов не задавай! Будто не знаешь, кто запер, кто город бомбит!"
"Немцы?.." – голос у Сусанны робкий, будто она за что-то просит прощения.
"И финны тоже".
За что можно было уважать Катри, так это за честность. Даже не просто честность. Временами это было какое-то стихийное прямодушие, порой напоминавшее вылазку из окопа. В один из вечеров она нарисовала на тетрадном листке что-то вроде сардельки.
"Это Финский залив. Вот тут Ленинград", – рядом с сарделькой появился жирный кружок. – "Немцы со всех сторон: и с юга, и с запада, и с востока, а вот с этой стороны, с северо-запада, – финны. Они тоже за немцев".
"А тётя Пихла где?"
"Вот тут", – Катри нарисовала ещё один кружок и подписала: Ино".
"Она тоже за немцев?"
"Она точно не за русских, которые разбомбили её дом".
"Зачем разбомбили?"
"Ой, слушай, не задавай мне столько вопросов! Я не на все могу ответить."
"А папа где сейчас?"
"Вот тут!" – справа от сардельки Катри нарисовала большой овал – "Это Ладожское озеро. А папа где-то чуть ниже".
