Сусанна перевела взгляд с напористых угловатых букв на мать, присевшую на краешек дивана, и вдруг заметила, как сильно она постарела: две глубокие морщины посреди лба, сгорбленная спина, прядь волос, касающаяся носа, не цвета свежей булки, а седая. Глаза мокрые и отрешённые. Взгляд будто обращён вовнутрь. В тот день она, наконец, решила рассказать про Элисенваару. Несколько лет в их крохотной семье эта тема была под запретом.
“В сорок четвёртом они могли уехать сразу же в Виипури”, – Катри всё держала в руке потушенную сигарету, – “Из Ино, из Терийоки, из Ваммельсуу эшелоны уходили один за другим. На запад, на свободные территории. Но у тёти Пихлы и тёти Эмилии была двоюродная сестра Крийста, уже довольно пожилая, с огромным семейством – четыре дочери, а внуков не то восемь, не то десять. У дочерей все мужья были на фронте, а теперь я даже не знаю, вернулся кто-нибудь из них или нет… Они жили в Пяйвиля, и Крийста была уже тяжело больна. У неё тоже был рак, как и во всём нашем роду. И тётя Пихла боялась потерять её в этой всеобщей эвакуации…”
Катри встала с дивана, подошла к окну и швырнула недокуренную сигарету в форточку.
“…я всё думала: а чего она боялась, если с ней были дочери? Но, кажется, не все. Кто-то из них вроде был медсестрой на фронте, а кто-то в армии… В общем, тётя Пихла с тётей Эмилией, Линой, невестками и внуками решили ехать сначала в Пяйвиля, а оттуда – на запад через Элисенваару. Дядя Мика…” – она осеклась и всхлипнула, – “Помог им всё это устроить, потому что с транспортом было неважно… И вот они добрались до Пяйвиля, оттуда – до Элисенваары, и двадцатого июня все вместе должны были уехать дальше, на запад. Элисенваара тогда ещё была большой узловой станцией, и в тот день с неё уходило несколько эшелонов…”
Катри снова села на диван и сложила ладони перед лицом, будто в молитве. Она никогда не была верующей, разве что где-то очень глубоко в душе, на уровне генетической памяти. По правде говоря, она была обычной советской медсестрой, ленинградкой, которая, как и сотни тысяч таких же, стояла в очереди за хлебом, втискивалась в переполненный трамвай, набирала воду из проруби на Неве…
“Бомбить начали как раз тогда, когда должен был отходить их эшелон. Наши думали, что там военные, подкрепление для фронта… А там были в основном старики, женщины и дети…” – Катри всхлипнула и сжала ладони в кулаки, – “…Элисенваару отутюжили так, что, говорят, от станции почти ничего не осталось. Поезда даже не успели отойти, на платформе было полно людей… Одна из бомб попала как раз в их вагон. Из всех трёх семей в живых осталась только тётя Эмилия”.
“Откуда ты всё это знаешь?”, – Сусанна поймала себя на том, что стоит, облокотившись о дверной косяк, – “Ты разве после войны писала письма в Финляндию?”
“Какие письма!” – усмехнулась Катри, вдруг перейдя на злой шёпот, – “Издеваешься, что ли? За такие письма – сразу в Большой дом! А откуда знаю?.. Откуда надо”.
“Когда ты говоришь “наши”, ты кого имеешь в виду?”
“Не придирайся к словам!”
Они молчали ещё некоторое время: одна сидя, сжав кулаки, другая – оперевшись о косяк, ощущая спиной его твёрдость и шероховатость. В форточку веяло поздней весной, плавно переходящей в лето.
“Как теперь называется Элисенваара?” – прервала молчание Сусанна.
“Так и называется. Они хоть что-то оставили нам от прошлого…”
“А Ино?”
“Ино – Приветненское, Терийоки – Зеленогорск, Лаутаранта – Смолячково, Виипури – Выборг…”
А про Элисенваару она больше никогда не говорила.
Сусанна выныривает обратно в восемьдесят шесть и выключает суп, но при этом зачем-то продолжает его мешать.
− Элисенваара, – полушёпотом произносит она, – Гора Элисы…
Кем она была, эта Элиса? В какие времена жила? Почему вдруг в её честь назвали гору, а потом и деревню со станцией? Пытаясь нарисовать портрет воображаемой Элисы, Сусанна представляет себе Женечку: всё такую же молчаливую, поднимающуюся в гору с крынкой молока или бидоном воды… Они с мужем съехали где-то в середине пятидесятых – вроде бы куда-то далеко, чуть ли не на Дальний Восток. Детей у них не было.
Сусанна наливает в тарелку свежий калакейтто и пробует. Красная рыба разварилась так, что тает на языке, да и белая тоже в самый раз. Бульон с лёгким сливочным вкусом – густой, обжигающий, наполняющий своим запахом кухню, а затем и всю крохотную квартирку.
Грамота Катри затерялась много лет назад – не то ещё в коммуналке, не то при переезде на Комендань. Мать запрятала её куда-то глубоко и не доставала ни разу. Для неё эта ярко-красная папка была равносильна приговору суда. Записи Катри заканчиваются июнем сорок четвёртого. Может быть, она что-то писала ещё потом, но, скорее всего, сожгла. Или не писала вовсе. Как будто её жизнь тоже закончилась вместе с бомбардировкой Элисенваары.
“Я, наверное, сама сдохну от рака”, – однажды сказала она, – “Или меня прибьют”.
