Рисунки большие, каждый – в целый ватман. Вот первый: набережная, ступеньки вниз, белая гладь замёрзшей воды, чёрная прорубь и такие же чёрные следы чьих-то сапог. Цвета только два: чёрный и белый… На следующем ватмане – фонарный столб на краю улицы. Разбитый фонарь, зияющая чёрная дыра с зигзагообразными краями. На заднем плане – остановившийся трамвай, занесённый снегом.
− По-моему, неплохо. Вот этот мне особенно нравится!.. – Жанна Дмитриевна разворачивает очередной рулон и держит перед собой, словно щит.
На ватмане – пустая тарелка на столе на фоне окна. Там, за окном, на другой стороне улицы, – дом, в который попала бомба: снесена крыша и половина фасада. У Игоря Владимировича под мышкой – ещё несколько рисунков. Ему не хватает только заляпанного красками мольберта и фартука.
− Этот тот самый папочка одной из учениц?
− Нет.
− А кто? Ещё кого-то нашли?
− Нашли. Меня.
Директриса чуть наклоняет голову и смотрит на учителя рисования поверх очков.
− Вы бы хоть меня предупредили! Давайте смотреть остальные… – она перебирает оставшиеся ватманы, словно гигантскую колоду карт, – А с папочкой что, не договорились?
− Нет, не договорились. Он отказался рисовать блокаду.
Директриса прекращает перебирать ватманы и меняется в лице.
− Нормальный человек от такого никогда бы не отказался! – цедит она сквозь зубы и продолжает перебирать, – А это что?
На ватмане – блюдце с каймой, на нём – два “пятнистых” кругляшка колбасы, отрезанные от палки. Рядом с блюдцем – пепельница и затушенный “бычок” в горке пепла. Чуть дальше – штамп с круглой печатью. На заднем плане – чёрная кабинетная дверь, обитая дерматином.
− А вы разве не знаете, что партработники ели колбасу и икру, пока простые смертные варили столярный клей?
− Вы в своём уме-то? – она снимает очки и кладёт на стол, – Вы чего здесь устраиваете турбулентность?! У нас будут люди из комитета, они после ваших рисунков тут всех нас… – она сжимает одну ладонь в кулак, а другой хлопает по нему. – Это я говорю вам как ленинградка в четвёртом поколении!
− Все предыдущие рисунки вас вполне устроили…
− Да вы понимаете, что одним рисунком… даже не то что рисунком – одним штрихом можно перечеркнуть всё и сразу?! – орёт директриса.
− Нет никакой другой точки зрения, кроме державной?
− Свою дочку зрения приберегите для Фейсбука14. Надо чувствовать эпоху: что сейчас допустимо, а что нет.
− Гласность и плюрализм остались в “лихих девяностых”?
− Что вы вообще несёте? – директриса морщится так, будто случайно наступила на крысу, – Причём здесь девяностые?
− При том, что тогда никто не стеснялся об этом говорить.
Она шумно выдыхает и делает несколько гулких шагов по своему кабинету.
− Вы не ленинградец! – это слово она произносит с особым пиететом, – Вы вообще об этом откуда узнали, о колбасе с икрой? Поймали Си-Эн-Эн по тарелке?!
− Нет, прочитал дневники Рибковского.
− И посмотрели западные документальные фильмы, правильно?
− Нет. Дневников хватило. И ещё нескольких статей на эту же тему.
− И где вы их читали, можно поинтересоваться?
− А какая разница?
− Что значит – “какая разница”? Вы – взрослый человек и не умеете отличать фейк от информации, которая заслуживает доверия?
− Терпеть не могу слово “фейк”, – морщится учитель рисования.
− Лучше бы вы терпеть не могли ненадёжные источники. Вы думаете, я не читала всех этих либеральных газетёнок? – она по-особенному нажала на слово “либеральных”, – Вы думаете, я не знаю, на чьи деньги их печатают?
− И на чьи же?
− Какая разница?
Он решает идти в атаку. Без оглядки и до конца.
− Ну, что значит – “какая разница”? – усмехается Игорь Владимирович, – Деньги разные бывают…
− В общем, так: вот это… – директриса берёт ватман кончиками пальцев, и он болтается, словно простыня, зажатая прищепками на верёвке, – …лучше всего было бы сжечь, чтобы не дай бог кто-нибудь не увидел этого позора! В крайнем случае – измельчить в шредере. Но мне стыдно показывать это даже коллегам!
Директриса скручивает ватман в узкую трубу и ставит рядом с собой на пол, словно посох. Учитель изо складывает руки на груди, отгораживаясь, как щитом. Теперь она – атакующий он – обороняющийся.
− А инсталляции с блокадным хлебом вам не стыдно показывать – детям, взрослым, всему городу? – снова переходит он в наступление.
− Игорь Владимирович, я ценила вас как опытного сотрудника и, признаюсь, талантливого художника… Не делайте, не делайте такие удивлённые глаза! Если бы я вас не ценила, то в своё время не взяла бы на работу. Но теперь нам придётся расстаться.
− За это можете не беспокоиться. Расстанемся прямо сегодня.
Он поворачивается, делает несколько больших шагов по её просторному кабинету и пускается в бегство, не удосужившись даже прикрыть за собой дверь. Она остаётся стоять с бумажным “посохом” в руке. Императрица школьных кабинетов, властительница интерактивов и инсталляций.
− Ты же специально всё это проделал? – усмехается Таня. Они остановились сразу за кованой решёткой в виде морской волны, в пустоте продуваемого двора.
− Скажем так: мне было важно поставить этот эксперимент.
