Это ещё довоенный голос Катри, не такой грубый, хотя уже прокуренный. Стоя под форточкой на коммунальной кухне, она по привычке дымит, а глаза её при этом улыбаются.
“На вокзале всегда было столько народу! Как будто туда весь город приезжал. Поезда из Петрограда шли полные, и я считала станции: вот проехали Оллилу, Куоккалу, Келломяки, вот уже Терийоки, после Терийоки я начинала готовиться к выходу…”
Сусанна вслушивается в ещё различимый звук удаляющегося поезда. В такой пустоши, кажется, можно услышать всё: даже стук собственного сердца или ток крови в висках. А в голове у неё звучит и звучит голос Катри – той Катри, которую она ещё не успела возненавидеть, из которой ещё могла получиться хорошая мать и жена.
“Дом тёти Пихлы быть немного в стороне от станции, в глубине леса. Там рядом было сразу несколько деревень: Инонкюля, Маттила, Лаутаранта… Но Лаутаранта уже в другой стороне, на берегу. Там жили рыбаки, на берегу всегда кто-нибудь ремонтировал лодку… А тётя Пихла жила в Инонкюле – большой деревне на краю леса. Они держали коров и коз, и дома всё время пахло простоквашей. От станции совсем недалеко, поэтому всегда было слышно, как за лесом идёт поезд…”
Посёлок начинается сразу за перроном. Пройдя мимо заколоченного магазина, по уцелевшему куску булыжной мостовой, Сусанна оказывается на пустынной привокзальной площади. У подножий сосен, между корнями, виднеются почерневшие остатки сугробов, которым жить ещё от силы пару дней. А дальше – узенькая дачная дорога, крыши домов, проступающие сквозь ветки, и – тишина…
− Mäntyjä15, – произносит Сусанна, чувствуя, будто заново научилась дышать.
Финский она знает ещё хуже, чем её мать. С самого детства этот язык для неё – прежде всего, набор завораживающих названий: Валкесаари, Райвола, Ваммельсуу, Лаутаранта. Каждый звук, каждая гласная, – словно скользящая по песку волна. Катри совсем перестала на нём говорить, наверное, к началу пятидесятых, когда её сделали старшей медсестрой. Их коммуналка в нескольких шагах от Литейного напоминала вокзал: одних селили, другие съезжали, в коридоре всё время разгружали какие-то вещи, таскали стулья, столы, комоды. В комнате бабы Нины сменилось три семьи. Сусанна даже не успевала запомнить имена всех этих мелькающих соседей. Лица помнила лучше. Например, глава последней семьи – высокий брюнет в очках, с разрастающимися залысинами, ходил в длинных пальто и пиджаках. Вроде бы какой-то инструктор или секретарь. Звали его… этого Сусанна уже не помнит, зато помнит его жену – тоже довольно высокую, в кожаных сапогах и добротном пальто. Шатенка с короткими волнистыми волосами. И две их дочери: одна – вылитая мать, другая больше похожа на отца. Однажды рано утром шатенка вышла на кухню бледной и заплаканной. Сусанна доваривала кашу, Катри по привычке курила у окна. Соседка застыла посреди кухни, словно привидение. В ночной рубашке она напоминала графиню, спустившуюся к завтраку с мигренью и в растрёпанных чувствах.
“Что такое?” – хрипло спросила Катри, вдавливая окурок в пепельницу.
“Мужа арестовали сегодня ночью”.
“Pohjasakka!16” – шепнула Катри.
Соседка не слышала её. Она озиралась по сторонам, будто и впрямь попала из девятнадцатого века в середину двадцатого, минуя революцию, войны и ночные аресты.
“У вас есть что-нибудь от… головы?” – всхлипнула она.
“Есть”, – вздохнула Катри, – “Пойдёмте, я вам дам”.
В этой реплике помешивающая кашу Сусанна слышала желание поскорее отвязаться от прокажённой, а ещё – страх. Катри снова перестала спать. Она боялась, что за ней тоже придут ночью, как приходили за всеми. “Опять!” – шептала Катри и говорила, что всё возвращается и что всё это уже было до войны, просто Сусанна была слишком маленькой и ничего не помнит. Мать снова ворочалась на своём скрипучем диване, который в блокаду несколько раз порывалась сжечь вместе с письменным столом, но так и не сожгла. Ворочалась одна. После войны она так никого к себе и не подпустила, но это не реабилитировало её в глазах дочери. Катри стала попивать. В ход шёл уже не принесённый с работы спирт, а какое-то дешёвое пойло, купленное не пойми где. Напиваясь, она громко и хрипло смеялась, шаталась по квартире, натыкаясь на озлобленных и напуганных соседей. А иногда в приступах горячки плакала и что-то кричала по-фински, так что Сусанне приходилось вталкивать её в комнату и запирать на замок. Из всех слов можно было разобрать только “pommitus17”.
“Заткнись и говори по-русски! Ты что, вслед за соседом захотела в “Большой дом?” Тут недалеко!”
В глубине души Сусанна желала, чтобы однажды ночью и Катри тоже увели, подняв прямо в ночнушке с этого скрипучего дивана. Сусанна давно мечтала разъехаться с матерью, но не думала и надеяться на это. Школу бы закончить… И каждый день она входила в свою комнату, как в камеру, которая для обеих обитательниц становилась всё теснее.
Об Ино теперь не было и речи. Туда давно уже были открыты все пути, но Катри под своей прежней жизнью подвела жирную непроницаемую черту. Однажды Сусанна упонянула в разговоре тётю Пихлу.
